— Я приехал поговорить о вашей дочери, — ответил я.

Голованова посмотрела на меня с нескрываемым удивлением, и кольцо на её пальце остановилось.

— Вчера, когда я был с Ариной на старой фабрике, я понял её «нет», — продолжил я. — То самое, об которое вы бьётесь с тех пор, как решили продавать.

Агния на это ничего не ответила. Она молчала и ждала. И я стал рассказывать.

— Арине не нужна вся эта фабрика. Ни корпуса, ни линия, ни миллиарды, которые это всё стоит. Она переживает об одном: что перестанут выпускаться пряники «Головановъ». Для неё эти пряники и есть отец. Пока они выпускаются, отец ещё как бы с ней. Поэтому она и говорит своё «нет» — не вам назло. Это не каприз и не упрямство. Это её попытка спасти последнее, что у неё осталось от отца.

Я выдержал паузу. Агния не шевелилась.

— Вы говорили у нас в конторе: дочь вырастет и поймёт, — продолжил я. — Так вот — не поймёт. И не простит. Потерю фабрики она простить сможет. А того, что мать убила память об отце, не простит никогда.

— Что вы такое говорите⁈ — возмущённо воскликнула Агния и аж приподнялась. — Это я убиваю память⁈ Я⁈ Я спасаю нас обеих! И у меня осталось чуть больше двух недель! Банк требует деньги, покупатель уйдёт, и всё! Мы вообще всё потеряем! Да как вы смеете говорить, что я что-то там убиваю⁈

На болевую точку я попал с первого раза — отдачей меня едва не снесло вместе с креслом. По-хорошему, сейчас полагалось сдать назад и дать ей остыть. Только дай я ей эту передышку, она бы снова закрылась, и второго такого случая у меня могло и не быть. Поэтому я решил идти ва-банк.

— Ответьте мне на один вопрос, — сказал я. — Это будет очень жёсткий вопрос. И, возможно, он покажется вам некорректным. Но вам самой не жалко продавать дело вашего мужа?

Я повёл рукой по кабинету: по полкам с пряниками, по дипломам над диваном, по кубкам, по витрине.

— Вам не жалко, что всё это пропадёт?

Агния открыла было рот, но ничего не сказала. Она перевела взгляд с меня на полки, долго на них смотрела. Затем опять взглянула на меня, какое-то время молчала, а потом ответила. Тихо и пугающе спокойно:

— Да я ненавижу эти пряники.

Я на секунду потерял дар речи. К любому ответу я был готов: к слезам, к крику, к «не твоё дело». К этому — нет.

— В смысле? — растерявшись, спросил я. — Как это — ненавидите? Почему?

И тут её прорвало.

— А вот так! — со злостью ответила Агния, и от её спокойствия не осталось и следа. — Ненавижу! У меня из-за этих пряников вся жизнь пошла под откос. Муж жил только ими. Только ими, понимаете? Фабрика сожрала его целиком, без остатка. Я его, по сути, потеряла ещё десять лет назад. Не в марте, а десять лет назад!

Говорила она всё быстрее, и, похоже, это копилось внутри неё годами и только теперь нашло выход наружу.

— Подруги мне твердят: Агния, чего ты на жизнь жалуешься? Муж не пьёт, не гуляет, даже любовницы нет. А я сижу, слушаю и думаю: лучше бы любовница была. После любовницы хоть чуть-чуть времени на семью оставалось бы. От любовниц мужья хотя бы иногда домой возвращаются. А мой возвращался с фабрики на фабрику.

Она уже не смотрела на меня. Смотрела куда-то мимо, в стену с фотографиями цехов, и говорила туда.

— Все нам завидовали, говорили: вы богатые стали, обеспеченные. А мне было лучше, когда мы были необеспеченные. Мы в нищете никогда не жили, не подумайте. Просто машины не было. Жили в хрущёвке. Но мы были счастливы. Я-то уж точно была счастлива. Муж, наверное, и потом был счастлив — со своими дурацкими пряниками. А я уже нет! Понимаете? Я прокляла тот день, когда он решил заняться этим всем!

Я сидел не шевелясь и не перебивая.

— Дочке-то всё равно было, — продолжала Агния. — Папа на выходных с ней немного пообщался — и всё, ей хватало. У Арины друзья, подружки, своя жизнь. А я одна. Всегда одна. Все эти годы! А я, между прочим, женщина, и ещё довольно молодая — мне нужно внимание! Но даже в те редкие минуты, когда мы были вместе, Рома думал о фабрике и об этих пряниках, будь они трижды прокляты! И только не спрашивайте, почему я не развелась. Это не из-за денег. Я его любила, сильно любила. Муж всё делал для семьи, для меня и Арины, но семьи толком и не было. Но я ждала, что всё будет, просто потом. Когда-нибудь потом, когда дела устаканятся, когда линия заработает, когда покупатели в очередь выстроятся, когда, когда, когда… А в итоге это «потом» так и не наступило. Вы понимаете? Нет никакого «потом» и не будет! И Ромы уже нет!

Она перевела дыхание и последние слова произнесла почти шёпотом, который пробирал посильнее, чем крик:

— Чтоб они сгорели, все эти пряники. Сгорели вместе с этой фабрикой. Ненавижу.

На последних словах Агния вскочила с дивана. Она подошла к полкам и принялась тыкать в них пальцем — в один пряник, в другой — и кричать:

— Вот это вот всё! Все эти выставки! Рома постоянно по ним мотался: вместо дома то одно, то второе. Выставки, ярмарки, конкурсы. И все эти дурацкие пряники в коробках! Думаете, мне это важно? Думаете, мне хоть что-нибудь из этого нужно⁈

Она ткнула пальцем в очередной пряник, а потом обеими руками толкнула витрину, вложив в этот толчок всю свою злость и обиду. Высокая стеклянная махина качнулась, на долю секунды замерла в верхней точке и пошла вниз. Я успел лишь вскочить с кресла.

Витрина грохнула об пол так, что отозвалось, наверное, на всём этаже: стекло брызнуло веером во все стороны, выставочные пряники разлетелись среди осколков, и один, здоровенный, с оттиснутым узором, скользнул по паркету и остановился у самого носка моего ботинка.

Я стоял, смотрел на этот разгром и не мог вымолвить ни слова. Агния тоже стояла и смотрела вниз, на стекло, и, похоже, сама не верила, что это сделала она.

Дверь распахнулась, и в кабинет влетела секретарша.

— Агния Аркадьевна, что случилось⁈ — выпалила она с порога, вытаращив глаза на осколки.

— Уйди отсюда! — закричала Агния.

Секретарша вылетела из кабинета мухой, и дверь за ней захлопнулась. А Агния заплакала. Она стояла среди битого стекла и разлетевшихся пряников и рыдала навзрыд.

Что делать, я не знал. На юрфаке такому не учат, а в «РеалLex» даже Агния в прошлый четверг плакала тихо и сидя и мебель при этом не роняла. Я подошёл к ней и по наитию потянулся обнять, чтобы успокоить, но не решился: чужая женщина, да ещё в кабинете её покойного мужа. Я лишь осторожно тронул её за плечо и сказал как можно мягче:

— Агния, не стоит так себя изводить. Успокойтесь.

И тут она сама прижалась ко мне. Уткнулась лицом мне в грудь, вцепилась пальцами в лацканы пиджака и заревела ещё сильнее. Я так и застыл: посреди разгромленного кабинета, на битом стекле, с рыдающей клиенткой на груди.

Ревела Агния долго. Я аккуратно приобнял её за плечи, придерживал и ждал. Через какое-то время рыдания стали реже, тише, и Агния начала постепенно приходить в себя. Она отстранилась от меня, но я на всякий случай подхватил её под локоть: стояла она нетвёрдо, а вокруг лежало стекло.

— Простите меня, — произнесла Агния, не поднимая глаз и вытирая щёки ладонью. — Простите, ради бога. За истерику. За то, что разревелась. За всё, что я тут устроила. Просто накипело. Простите.

Извинялась она искренне, всё так же не поднимая глаз, и ей было ужасно неловко: взрослая женщина разнесла витрину и разрыдалась на груди у чужого человека.

— Не за что вам извиняться, — сказал я. — У вас такой стресс, что удивительно, как вы до сих пор вообще держались. Я всё понимаю. Давайте присядем и нормально поговорим. Хотите, я вам воды принесу?

Она молча кивнула, со слезами на глазах, подошла к дивану и опустилась на него. А я вышел в приёмную. Секретарша сидела за столом, вытянувшись в струнку, и напряжённо ждала, что будет дальше.

— Дайте, пожалуйста, воды, — попросил я. — И побыстрее, если можно.

Про «побыстрее» можно было не говорить: её как ветром сдуло с места. Кулер, стакан, бульканье — и через десять секунд вода была у меня в руках.