Я вернулся в кабинет, отдал Агнии стакан и сел в кресло напротив. Она пила мелкими глотками, держа стакан двумя руками, и дыхание у неё понемногу выравнивалось.

— Всё нормально, — негромко произнёс я. — Не нервничайте.

Пока она пила, я смотрел на неё. Красные от слёз глаза, размазанная косметика, прядь, прилипшая к мокрой щеке. Растерянная, несчастная, одинокая женщина, которая не знает, что делать. Та, что по-деловому жала руки мне и Борисычу при знакомстве, исчезла без следа.

Агния допила, поставила стакан на журнальный столик и ещё немного посидела молча, глядя на осколки. Потом выпрямилась и сказала:

— Простите меня ещё раз. На чём мы остановились? Давайте продолжим разговор.

Вот это выдержка. Пять минут назад человек ревел в голос, а теперь «давайте продолжим». Продолжать, правда, было особенно нечего: остановились мы на том, что она разнесла витрину.

— Сначала успокойтесь, — ответил я. — Теперь я вас понимаю. Я понимаю вашу дочь, и я понимаю вас. У каждой из вас своя правда, и обе настоящие. Я прекрасно понимаю, что вы чувствуете, что вы все эти годы чувствовали и как вам больно. Но сейчас нельзя рубить сгоряча. Вы потеряли мужа, как вы сами говорите, ещё десять лет назад. Этого уже не исправить. Но нельзя вам терять ещё и дочь. Никак нельзя. Давайте думать, как этого избежать. Спокойно, без обид.

— Ну а что здесь можно думать? — У Агнии снова заблестели глаза. — Вы же видите, что нас душат. Со всех сторон.

— Подождите, подождите, — остановил я её. — Явно есть варианты. Миллиард сто за такую фабрику мало, вы и сами это признали у Ивана в кабинете. Я не прошу вас сейчас ничего решать. Просто давайте попробуем эти варианты поискать.

Агния посмотрела на меня долгим взглядом, а потом сдалась.

— Ну хорошо, — сказала она. — Давайте. А как их искать? Что делать?

Как искать, я не знал. Но понимал, что, прежде чем что-либо делать, нужно договориться с Агнией о главном: не продавать всю фабрику.

— Скажите, а как вообще продаются пряники «Головановъ»? — осторожно спросил я.

— Более-менее, — ответила Агния, пока не понимая, к чему я веду. — Они у нас в основном по городу и области расходятся. По ним отказ федеральных сетей не сильно ударил.

— А старая фабрика себя окупает?

— Я этим вопросом никогда не интересовалась, — призналась Агния. — Но в теории должна. А почему вы об этом спрашиваете?

— Потому что хочу предложить вам рассмотреть вариант продажи не всего вашего бизнеса, а только новой линии и бренда «Пряня». А старую фабрику и «Головановъ» оставить. Покупателю ведь нужна большая фабрика: новая линия, корпуса, объёмы. Вот пусть и забирает её вместе с массовой маркой. Арине «Пряню» не жалко, она мне вчера сама сказала: «Пряня» невкусный. Денег от продажи новой фабрики хватит, чтобы рассчитаться с банком и жить безбедно. Вы даже сможете позволить себе выпускать «Головановъ» хоть по себестоимости. Пряники живут, память об отце для Арины тоже живёт. А когда она вырастет, может, иначе на всё посмотрит.

Агния слушала внимательно, не перебивая, и спина у неё распрямлялась с каждой моей фразой.

— Это было бы замечательно, — сказала она, когда я закончил, и тут же сникла: — Но… вряд ли на это пойдёт покупатель.

Слова Ивана я помнил прекрасно: «Сладкой традиции» половина не интересна, купят только всё целиком. Только Ивану я не верил. Да и предложение сейчас выходило совсем другое: Роман в своё время предлагал половину, а тут почти всё. С «Пряней», с основной линией, со всем хозяйством. Минус один старый цех и одно имя.

— Надо поговорить, — твёрдо сказал я. — Пока мы с ними не поговорили, «вряд ли» — это не ответ, а гадание на кофейной гуще.

— Я в переговорах не мастер, — призналась Агния. — Я на них сижу и всего боюсь. А Иван… Иван, как мне кажется, тоже хочет поскорее продать эту фабрику. Он торговаться не станет.

— Давайте я встречусь, — предложил я. — В конце концов, я ваш юрист. Почему бы и нет? Можем встретиться вместе. Могу встретиться один. Вообще не вопрос.

Агния помолчала, обдумывая услышанное. Похоже, мысль, что с покупателем можно не соглашаться, а торговаться, за всё это время просто не приходила ей в голову — ни разу и ни в каком виде.

— И ещё, — добавил я. — На одну «Сладкую традицию» надеяться нельзя: один покупатель — это не рынок, это капкан. Надо искать других. Подумайте, может, кто-то в курсе, кому ещё предлагали фабрику. Иван же сказал, что переговоры вёл Роман. С кем муж говорил? Кто-нибудь приезжал, приходил при вас? Где его рабочие документы, переписка?

— Я почти ничего об этом не знаю. — Агния развела руками. — Муж работу домой не носил. Принципиально. И со мной ничего не обсуждал. Он видел, что меня это раздражает. Поэтому я даже фамилий его партнёров не знаю. Простите…

— Но переписку-то он наверняка вёл, — не сдавался я. — Скорее всего, всё в почте. У него ведь был рабочий компьютер или ноутбук?

— Был, конечно. Ноутбук у него был.

— А он случайно не здесь, не в кабинете?

— Здесь нет. По крайней мере, я его тут не видела.

— А где он может быть?

— Не знаю, надо поискать, — растерянно сказала Агния. — Может, дома где-нибудь лежит. Поищу и найду.

— Ищите, — сказал я. — Но первое, что надо сделать в любом случае, — переговорить со «Сладкой традицией». И быстро.

— Да, — согласилась Агния. — Я прямо сейчас скажу Ивану, чтобы назначил встречу с ними как можно быстрее.

— Отлично, пусть назначает, — одобрил я. — Я пойду с вами. Тянуть нельзя: если откажут, нам лучше знать об этом как можно раньше. Только к встрече нам нужны цифры. Пусть Жанна Евгеньевна прикинет, сколько из всего вашего хозяйства приходится на старую фабрику: земля, корпус, оборудование. Не рыночную цену, её за пару дней никто не посчитает, а хотя бы ту, по которой всё это числится у неё в бухгалтерии. Нам сейчас нужны не точные деньги, а пропорция: какая это часть от целого. А Иван пусть распишет, что придётся оставить вместе со старой фабрикой: склад, поставки, людей, чтобы она не загнулась на следующий день после сделки. Без старой фабрики они в любом случае дадут меньше, это понятно. Вопрос только в том, насколько. И чтобы торговаться, мы сами должны знать, какая скидка будет честной, а какая уже грабёж.

— Сегодня же обоим скажу, — пообещала Агния. — Но тогда встреча…

— Пусть ставит на ближайшие дни, но с учётом того, сколько времени понадобится Жанне Евгеньевне и самому Ивану на расчёты. Идти туда без цифр — несерьёзно.

— Да, несерьёзно, — согласилась Агния.

— И не забудьте про ноутбук, — напомнил я, поднимаясь из кресла. — Как найдёте — сразу звоните.

— Обязательно.

Агния тоже встала. Под её туфлей хрустнул осколок, но она даже не посмотрела вниз. Мы дошли до двери, и уже на пороге, когда я взялся за ручку, она тихо сказала:

— Спасибо.

Благодарность эта явно была не за юридическую помощь, а за то, что я пытаюсь войти в её положение.

— Держитесь, — ответил я. — Всё будет хорошо.

Я вышел в приёмную. Секретарша, притихшая и перепуганная, старательно изображала работу: смотрела в монитор, на котором, по-моему, ничего не было открыто. Что она надумала за эти полчаса про грохот и рыдания за дверью, страшно было представить. Я не удержался: улыбнулся ей, подмигнул и негромко сказал то же, что и Агнии:

— Всё будет хорошо.

И пошёл к лестнице, оставив девушку переваривать и грохот, и рыдания, и подмигивающего юриста.

Я спустился на первый этаж, прошёл через вестибюль и вышел на залитый солнцем двор. Настроение у меня было отличное — шанс появился. Маленький, кривой, со всех сторон обложенный «вряд ли» — но шанс. Теперь надо искать всё подряд: второго покупателя, ноутбук Романа, слабое место «Сладкой традиции». Работы, о которой утром тосковала Наталья, у конторы наконец-то прибавилось.

Но главное — Агния поняла и, похоже, приняла позицию дочери. За всю встречу Голованова ни разу не заговорила об оспаривании завещания. Ни разу не спросила, берусь я или нет, и ни словом не вспомнила про иск к дочери. А ведь ещё утром это было единственное, чего она от меня ждала. Прогресс. Скромная, а всё-таки победа.