Ну а я в свою очередь понял позицию самой Агнии и выяснил, почему она так равнодушно относится к фабрике и мечтает её продать.

Такси высадило меня у бизнес-центра около четырёх. Есть хотелось ещё на выходе из фабрики, но я решил: не страшно, потерплю. И вместо того чтобы заскочить куда-нибудь перекусить, поехал сразу в офис. За дорогу выяснилось, что решение было стратегически неверным: из машины я вылез с одной-единственной мыслью — надо пожрать.

Поэтому от входа я повернул не к лифтам, а в кафетерий на первом этаже. Народу в нём в это время почти не было, за стеклом витрины лежали салаты, выпечка и сэндвичи. Выбирал я недолго: ткнул пальцем в самый здоровенный, мясной. Девушка за кассой упаковала его в пакет, и к лифтам я шёл уже почти счастливым человеком.

Я поднялся на наш этаж, открыл дверь офиса, и первым, кого я увидел, был Маньков — он стоял посреди приёмной и что-то рассказывал Наталье. Судя по размаху жестов, что-то героическое, с собой в главной роли. На звук двери шеф обернулся, открыл рот для приветствия… и увидел пакет у меня в руке. Героический рассказ оборвался на полуслове.

— О, Таранов! — оживился Борисыч, глядя не на меня, а на пакет. — Что это у тебя? Бутерброд? Дай-ка половину, а то я торопился, не поел.

— Да всё забирай. — Я отдал ему пакет целиком, повернулся к Наталье и попросил её: — Наташ, сходи вниз, купи мне ещё один такой, пожалуйста. Я тебе сейчас денежку закину.

— Не надо ей ничего закидывать, — широким жестом остановил меня Маньков.

Наполовину развёрнутый сэндвич шеф положил на стойку, выудил из кармана бумажник, вытащил из него пятитысячную и протянул Наталье:

— Вот. Купи ему! — распорядился он. — И мне ещё один купи: я есть страшно хочу, с утра вообще ничего не ел. И себе что-нибудь возьми.

— Спасибо, я поела, — ответила секретарша.

— Ну купи себе что-нибудь к чаю, — не отставал шеф. — Пирожное какое-нибудь.

— Купи-купи, — поддержал я. — Пока Борисыч в хорошем настроении и угощает.

Наталья, улыбаясь, взяла купюру и ушла. А я посмотрел на шефа. Трети сэндвича уже не было, и вид у Борисыча был самый что ни на есть довольный.

— Ну что, — сказал я. — Смотрю, ты голодный, а настроение хорошее. Как съездил?

— Пойдём, расскажу, — ответил Маньков с набитым ртом и показал остатком сэндвича в сторону своего кабинета.

У себя шеф уселся в кресло, откусил ещё раз и, жуя, начал с Бориса:

— Приезжаю, значит, к нему, вручаю счёт. За всё, по двойному тарифу. И жду. Сейчас, думаю, начнётся: за что, почему столько, давайте обсудим. Я к торговле готовился, у меня на такие случаи целая речь есть, ты же знаешь. Но что ты думаешь? Он счёт прочитал, сказал «всё оплачу» — и ни единого возражения. Ни е-ди-но-го! Достал телефон и перекинул деньги нам на фирму по реквизитам из счёта. При мне. Сразу же! Я даже ничего сказать не успел!

Подозреваю, непроизнесённая речь огорчала Борисыча едва ли не сильнее, чем радовали деньги.

— По двойному? — зацепился я. — Борисыч, ты же по тройному хотел.

— Хотел, Таранов, — признал шеф. — Честно хотел. Я даже два счёта с собой взял: по тройному и по двойному на случай, если совсем упираться станет. Но сначала к нашей бабке зашёл. А она сказала, что он ей не просто стену заделает. Он подписался во всей квартире косметический ремонт сделать. Во всей, понимаешь? Короче, простил я его.

— Простил, посчитав по двойному тарифу, — уточнил я, усмехнувшись. — Это ты крут, Борисыч.

— А как иначе? — Маньков даже удивился. — Потому и по двойному всего лишь, что простил. Не простил бы — был бы тройной железобетонно!

Логика была безупречная, причём безупречно маньковская.

— И сколько ты с него в итоге взял? — поинтересовался я.

Этого вопроса шеф ждал, к нему он готовился. Борисыч отодвинул пустую обёртку, расправил плечи и принялся загибать пальцы, позиция за позицией:

— Считай. Консультация — пять тысяч. Выезды по десять: один к Галине Петровне и два к гадёнышу. То есть тридцать. Возражения на иск — пятнадцать. Ходатайство — семь. Заседание — двадцать.

Пальцев на одной руке Манькову, как обычно, не хватило, и он, не сбавляя хода, перешёл на вторую:

— Выезд на экспертизу — ещё десять. И сама экспертиза, которую оплатила наша фирма, — двенадцать семьсот. Итого девяносто девять тысяч семьсот. Ну и умножь на два. Сто девяносто девять тысяч четыреста. Столько и взял, копейка в копейку.

— У нас консультация по прайсу девятьсот восемьдесят, — напомнил я.

— Для бабушек девятьсот восемьдесят, — отрезал Маньков. — А для гадов у нас отдельный прайс. Хотя и для бабушек уже пора поднимать.

— Борисыч, ну округлил бы уж до двухсот, — не удержался я. — Там шестьсот рублей оставалось.

Маньков сделал максимально серьёзное лицо и произнёс с пафосом:

— Нам, Таранов, чужого не надо! Я беру только то, что нам положено.

И тут же, без всякого перехода, добавил по-хозяйски:

— На коммуналку по офису и на зарплату Наташи на ближайший месяц хватит. Даже нам чуть-чуть останется.

— С Борисом красиво получилось, — признал я. — А с Кравцовым что?

Маньков разом помрачнел. Только что в кресле сидел триумфатор — и нет его.

— А вот тут, Таранов, проблема, — сказал шеф, понизив голос.

— Какая проблема? — не понял я.

— Съехал, гадёныш, — с отвращением сообщил Маньков.

— В смысле съехал?

— В прямом. Жена Бориса позвонила хозяевам его квартиры и всё им выложила: и про дырку в стене, и про суд, и про то, что он тут устраивал всё это время. Те в тот же день приехали и предъявили: порча квартиры, проблемы всему дому, прямое нарушение договора найма. Велели съезжать, и он спорить не стал: собрал вещи и съехал, а куда — неизвестно.

— Жаль, конечно.

— Жаль — не то слово, — согласился Маньков, и голос у него стал совсем грустным. — Я это от Галины Петровны узнал и сразу же ей предложил на него в суд подать. Думал, раз в суд я пойду сам, от неё только доверенность и нужна. Моральный вред, вред здоровью — всё же на блюдечке: признание есть, доказательства есть, виновник известен. А она мне: не надо, Олег Борисович, не хочу я в это лезть. Хочу поскорее всё забыть.

Шеф развёл руками, и сожаление в этом жесте было самое искреннее.

— Вот и выходит, что легко отделался гадёныш, — резюмировал Маньков.

— Ну, с одной стороны, легко, а с другой — жильё теперь искать, — сказал я, но, подумав, добавил: — Да, легко. Повезло ему. Но что тут уже поделаешь? Бывает. Главное, Галина Петровна довольна и главный гад наказан. А гадёныш своё ещё получит, если эта история ему уроком не послужит.

— Не послужит, — проворчал Маньков и, по-моему, ещё раз мысленно пересчитал всё, что не успел предъявить Кравцову.

— А что по Виолетте? — спросил я.

И шеф снова расцвёл. Отчёт о собственных подвигах — любимый жанр Борисыча и любимая тема для разговора.

— По Виолетте всё по высшему разряду, — объявил он. — Приезжаю с утра. Она заявление прочитала от корки до корки, каждое слово. Оно её полностью устроило, подписала. Потом сели и порепетировали разговор со следователем: я за следователя, она за себя. Что спросит, что отвечать, по всем пунктам прошлись. Копию заявления я ей оставил: перед встречей со следователем пусть ещё раз внимательно перечитает. А оттуда я сразу в полицию. Сдал. Зарегистрировали.

Маньков выдержал театральную паузу, запустил руку во внутренний карман пиджака и торжественно, как орден, извлёк оттуда талон-уведомление. Подержал его у меня перед носом секунд пять, чтобы я успел проникнуться, и убрал обратно. В руки не дал: вещественным доказательствам подвига положено храниться у героя.

— Вот, — сказал он. — Всё сделано.

— Отлично сработано, Борисыч, — подыграл я и тут же спросил: — А Виолетте ты сказал, что всех двенадцати миллионов ей не вернут?

— Намекнул, — невозмутимо сообщил Маньков.

— Борисыч, — укоризненно сказал я. — Ты обещал, что деликатно расскажешь.