— Да мы в суде хоть миллион заявить можем, а суд уже решит, сколько тебе платить.

— А себе вы, небось, по тройному тарифу посчитали! — воскликнул Кравцов, начиная заметно нервничать.

— Нет, дорогой мой, — почти ласково возразил Маньков. — То, что ты заплатишь нам, а ты обязательно заплатишь, — это реальные цифры из прайс-листа нашей компании. Просто услуги у нас недешёвые.

— А с клиенткой у нас заключён договор, где прописаны и условия, и стоимость услуг, — добавил я. — Всё по бумагам, всё зафиксировано. Как ты любишь.

— Кстати! — спохватился шеф. — Мы же сегодняшний выезд не посчитали. А это ещё десять тысяч. Но так уж и быть, если ты сейчас не будешь кочевряжиться и оплатишь всё сразу, считай, что этот выезд мы тебе простили. Скидка будет на стоимость этого выезда. А если начнёшь тянуть, можешь смело добавлять по десять тысяч за каждый наш приезд. Нам ездить нетрудно, машина у нас с кондиционером.

Кравцов замолчал, поняв, что спорить с нами бесполезно. К моему удивлению, его истерика заглохла на корню, и он снова успокоился.

— Ладно, — сказал он. — Хорошо. Я вас услышал. Дайте мне подумать до завтра.

— Услышал он нас! — возмутился Маньков. — Чего ты там думать собрался?

— Мне надо посмотреть, потяну ли я такую сумму, подумать, у кого её можно одолжить.

Тут все мои сомнения развеялись окончательно: Кравцов на кого-то работал, кто-то его нанял, чтобы он доводил несчастную бабку. И этому кому-то Кравцов собирался передать наши требования. И отпускать его, давать ему время было никак нельзя. Если человек, который оплатил всю эту затею с дырой и судом и спокойно выделил сто тысяч, не идиот, он найдёт и полмиллиона, лишь бы всё затихло.

Мы получим деньги легко и без проблем, но заказчика уже не найдём никогда. И над Галиной Петровной так и будет висеть кто-то, кому она чем-то мешает. Сегодня дыра в стене, а что будет завтра, проверять на бабушке мне совсем не хотелось.

— Нет, — уверенно сказал я. — Никаких «до завтра». Или ты платишь всю сумму, которую назвал Олег Борисович, прямо сейчас, или мы вызываем полицию. Даю минуту.

— Таранов, ну ладно, ты это… — начал было Маньков, но посмотрел на меня и замолчал на полуслове.

Борисыч либо сообразил, к чему я веду, либо просто понял, что я так поступаю с какой-то целью. А вот Кравцов занервничал, впервые за всё утро по-настоящему.

— Как прямо сейчас? — возмутился он. — У меня нет сейчас таких денег! Мне время нужно, чтобы их собрать. Мне позвонить надо… Занять у кого-нибудь…

— Никаких «позвонить», — отрезал я. — Нет денег, тогда неси бумагу и пиши расписку, что обязуешься выплатить всю сумму. Прямо здесь и прямо сейчас. Минута идёт.

Я понимал, что такой расписке грош цена, но Кравцов-то этого не знал и занервничал ещё сильнее. Ему очень хотелось решить проблему, но вешать на себя такую сумму он боялся. И это логично — таких денег у него, возможно, никогда и не было.

— Мне нужно время! — заявил он снова, заводясь всё сильнее. — Так дела не делаются!

— Дела по-всякому делаются, — заметил Маньков. — Или ты про дело, которое на тебя заведут?

— Или деньги, или расписка! — подкинул я ещё немного.

— Да что вы себе позволяете⁈ — голос у Кравцова сорвался на тот самый визг, который я уже дважды слышал на этой площадке. — Никакую расписку я писать не буду! Вы не имеете права! Это давление! Я всё фиксирую! Слышите? Я всё фиксирую!

— Фиксируй, — сказал я. — Следователю пригодится. Ты, похоже, до сих пор не понял, во что ввязался. Это давно уже не соседский спор из-за пианино. Это группа лиц по предварительному сговору. Это вред здоровью: пожилого человека довели до скорой, до больницы. Совсем другие разговоры и совсем другие последствия. И отвечать за всё будешь ты: подпись на иске твоя, и дыра в твоей стене.

Половина этих слов сюда толком не ложилась, и я это прекрасно понимал. Но в прошлый раз на этой же площадке я грузил его статьёй, которая была вообще не отсюда, представившись к тому же представителем несуществующей федеральной программы, и сработало отлично. Главное было — надавить.

— А можешь отделаться малой кровью, — сказал я уже спокойнее. — Сдашь того, кто тебя нанял, и будет тебе скидка. За чистосердечное признание и сотрудничество со следствием есть шанс условное получить. Или вообще штраф. А если постараться, то ты ведь и сам можешь оказаться пострадавшим: скажешь, что тебя обманули или заставили. А?

Пока Кравцов это всё переваривал, я нанёс решающий удар и спросил прямо в лоб:

— Кто тебя нанял? Отвечай! Ещё есть шанс спрыгнуть! Говори кто!

— И мне тогда ничего не будет? — тихо спросил Кравцов.

— То есть ты уже не отрицаешь? — заметил Маньков. — Признаёшь, что тебя наняли?

Кравцов открыл рот и тут же закрыл. Отпираться было поздно: «мне ничего не будет» спрашивают только те, кому есть за что отвечать. Будь он поумнее, может быть, и выкрутился бы, но он был не очень умный и очень напуганный.

— Кто тебя нанял? — спросил я, шагнув к нему совсем близко и взглянув в глаза.

Кравцов попятился, упёрся спиной в косяк, но пока ещё молчал.

— Кто? — Маньков подступил к нему с другой стороны. — Кто тебя нанял⁈

— Просто назови имя! — сказал я.

— Борис, — с невероятным усилием выдавил из себя Кравцов.

— Какой ещё Борис? — переспросил Маньков, не догадавшись, о ком идёт речь.

— Сосед, — ответил Кравцов. — Вон его дверь, напротив.

На несколько секунд на площадке стало тихо. Я подозревал кого угодно, но только не его. Позитивный добряк, дочери которого наша клиентка помогла прийти к славе — как на него можно было подумать? Признаться, я вообще никого не мог подозревать, так как не был знаком ни с кем из круга общения клиентки. Разве что гипотетических родственников, про которых говорил шеф.

— Ты что, совсем обнаглел? — первым опомнился Маньков. — На Бориса валить вздумал?

— Ты понимаешь, что это серьёзное обвинение? — добавил я.

А сам тем временем вспоминал вчерашний день. А ведь Борис-то этот был какой-то скользкий. И радовался как-то чрезмерно, словно напоказ, когда мы сообщили ему про дырку в стене, и потом, когда Маньков расписывал, по каким судам мы будем таскать Кравцова, Борис спросил, потянет ли Галина Петровна эти суды и не проще ли выбить ущерб без них. И я согласился, что лучше так выбить, хотя какое «таскаться по судам»? По ним бы один Маньков с доверенностью таскался. Понятно, что это всё нервы, и лучше без судов решить, поэтому я с Борисом и согласился. Но идею-то подкинул он.

Я вчера записал это в соседскую заботу. И гада он ругал громче всех, и радовался потом громче всех. Я сразу отметил, что он странный мужик и излишне эмоциональный, да ещё и порадовался, что хоть с одним соседом Галине Петровне повезло. И никаких подозрений не возникло. Впрочем, это логично: по отдельности всё это были мелочи, и лишь вместе они складывались в картинку, которая заставляла задуматься.

Но мало ли что там складывалось. Доказательств у нас не было никаких, а обвинение звучало серьёзное.

— Ты хорошо подумай, — сказал я Кравцову. — Если ты сейчас оговариваешь человека, чтобы самому соскочить, ты понимаешь, что тебе за это будет? Ложные показания. Клевета. Поклёп. Тут тебе уже никакая скидка не поможет.

— Да нет же! Нет! — замахал руками Кравцов. — Я не вру!

— Зачем ему это? — спросил я. — Они с Галиной Петровной сто лет соседи. Он вчера за неё тут горой стоял. Она его дочку с трёх лет музыке учила.

— Он квартиру её купить хочет! — выпалил Кравцов. — Давно хочет, расшириться ему надо. А она не продаёт. Вот он и решил: запретят ей играть, ученики уйдут, жить ей станет не на что, и она сама съедет туда, где можно будет играть. Он мне сам это говорил!

— Доказательства есть? — поинтересовался Маньков.

— Есть.

— Ну-ка показывай.

Кравцов достал из кармана телефон, открыл мессенджер и развернул экран к нам. Переписка с контактом «Борис» тянулась на несколько недель. Ничего особенного там не было: общие фразы типа «сегодня заходил» или «суд в понедельник», но этого хватало, чтобы понять: Кравцов не врёт. С чего бы ему вдруг просто так сообщать соседу, когда у него суд?