Вот я и получил ответ на вопрос, мучивший меня со вчерашнего дня: Кравцову за всё это просто платили. Как говорится, ничего личного — просто бизнес. Некрасивый, мерзкий, но вполне себе объяснимый.

— И сколько он тебе заплатил? — спросил Маньков.

— Пятьдесят тысяч, — ответил Кравцов.

Я думал, что на сегодня уже исчерпал весь запас удивления. Оказалось, нет. Пятьдесят тысяч за полтора месяца травли, за иск в суд и за три скорые у пожилой женщины. Галину Петровну изводили по цене подержанного ноутбука.

— Тебе вообще не стыдно? — спросил Маньков. — За пятьдесят тысяч ты несчастную бабку чуть до инфаркта не довёл! Тебе эти деньги как брать-то было? Руки не жгли?

— Мне очень деньги нужны были, — заныл Кравцов. — Работы нет, заказы копеечные, за квартиру платить надо… И он ещё пятьдесят обещал, когда она ему квартиру продаст.

— Ещё пятьдесят? Ну тогда ладно, — с издёвкой произнёс Маньков. — Ещё пятьдесят — это меняет дело. За сто уже можно бабку убивать.

— Я же не думал, что так получится…

— Не думал он, — со злостью повторил шеф. — Так. Быстро скидывай мне скриншоты. Всю переписку, с самого первого сообщения.

Кравцов замялся и прижал телефон к себе. Скидывать нам переписку, которая топила его самого не хуже Бориса, ему явно не хотелось.

— Дай сюда, — сказал Маньков и забрал у него телефон.

Шеф достал свой телефон и принялся переснимать переписку с экрана, кадр за кадром, листая её с самого начала. Делал он это с прилежанием, какого я не видел у него даже в суде.

— Деньги он тебе переводил? — спросил Маньков, закончив с перепиской. — Или наликом отдал?

— Переводил, — ответил Кравцов.

— Показывай.

Кравцов, уже не споря, открыл банковское приложение, и Маньков переснял переводы от Бориса. Сгодятся эти снимки в суде или нет, сейчас было неважно. Пока телефон у нас в руках, снимать надо было всё: второй раз нам его никто не даст.

— А что теперь будет? — спросил поникшим голосом Кравцов, когда Маньков вернул ему телефон.

— С тобой будем разговаривать отдельно, — ответил шеф. — А сейчас нам надо поговорить с твоим нанимателем.

Кравцов кивнул, попятился и быстро скрылся в квартире, захлопнув дверь. Тут же два раза щёлкнул замок. А мы с Маньковым остались на площадке.

— Да уж. Ситуация, — только и мог я сказать.

— Ещё какая, — согласился шеф, после чего покосился на дверь Галины Петровны и спросил вполголоса: — И что теперь делать будем? Надо как-то это всё бабке рассказывать. Не можем же мы этого Бориса грузить, не предупредив её.

— Надо рассказать, — согласился я. — Но страшно. Как бы она не того самого от такой новости.

— Да я сам боюсь, — признался Маньков. — С её-то сердцем и узнать, что гнидой оказался отец её любимой ученицы. Тут здорового человека может удар хватить от такой информации. А у нашей бабушки-сердечницы шансы отбросить коньки совсем большие.

— Но и не сказать мы не можем. Надо же как-то это всё до конца доводить. Можно, конечно, взять у Кравцова сто тысяч или даже больше, если он Бориса ещё раскрутит, вычесть за наши услуги по минималке, а остальное отдать ей. Думаю, её вообще любая сумма устроит. Но где гарантия, что этот «хороший человек, папа Верочки, любимой ученицы» успокоится? Она живёт с этим моральным уродом на одной площадке и считает его другом. А что этот «друг» завтра отмочит, никто не знает.

— Таких друзей за… хобот да в музей, — со злостью произнёс Борисыч. — И я с тобой согласен: не прижмём гада сейчас хорошенько, он ещё что-нибудь придумает. Железно придумает.

— Во-первых, придумает. А во-вторых, обидно, если такую мразь мы не накажем по полной программе. Несправедливо будет.

— Именно! — согласился Маньков. — Несправедливо!

— Тогда говорим, — определился я.

— Говорим, — поддержал моё решение шеф.

Я подошёл к двери клиентки и позвонил. За дверью послышались шаги, щёлкнул замок, и Галина Петровна открыла нам с кухонным полотенцем в руках. Выглядела она совершенно счастливой. Настолько счастливой, что мне тут же расхотелось сообщать ей новость про Бориса.

— Мальчики! — воскликнула она. — Ну что? Как? Поговорили с Олегом?

Она стояла на пороге и ждала от нас хороших новостей. Хорошие у нас, в общем-то, тоже были. Но с довеском.

— Галина Петровна, давайте пройдём в гостиную или на кухню, — сказал я. — Поговорим.

— А что такое? — сразу испугалась она. — Что-то случилось?

— Да нет, всё нормально, — ответил я. — Давайте просто присядем, что в дверях-то стоять.

— В ногах правды нет, Галина Петровна, — поддержал Маньков и улыбнулся своей фирменной улыбкой. — Давайте присядем где-нибудь, не спеша, пообщаемся.

— Давайте тогда на кухню, — предложила клиентка. — Я вас хоть чаем угощу.

Мы прошли на кухню. Галина Петровна первым делом взялась за чайник, налила в него воды и включила, чтобы закипал. Затем села на стул и вопросительно посмотрела сначала на Манькова, затем на меня.

— Начну с хорошего, — сказал я. — Суда против вас точно больше не будет. Кравцов вам больше никаких претензий не предъявит. Он признал, что доказательства фальсифицировал. Так что играть вы можете хоть с утра до вечера, и под дверь к вам никто больше не придёт.

Галина Петровна ахнула и прижала к груди кухонное полотенце, которое так и не выпустила из рук с самого порога.

— Господи, Илюша… — выдохнула она. — Правда? Совсем не будет суда? А я ведь всю ночь глаз не сомкнула. Лежу и думаю: а если он опять что-нибудь придумает?

— Не придумает, — заверил её Маньков. — Отпридумывался.

— А зачем же он так? — растерянно спросила Галина Петровна. — Что я ему сделала-то?

— В том-то и дело, что ничего, — ответил я. — Он это всё не сам затеял. Его наняли.

— Наняли? — растерялась клиентка. — Кто ж его нанял? Кому я могла помешать? Я ж за всю жизнь никому…

Всю дорогу от двери Кравцова до этой кухни я подбирал слова. Можно было зайти издалека, поговорить о соседях вообще, о том, что люди бывают разные, и подвести её к главному потихоньку. Только чем дольше ходишь кругами вокруг плохой новости, тем страшнее она становится для того, кто её ждёт. А взвинченная женщина уже ждала.

— Галина Петровна, вы только не волнуйтесь! — неожиданно вставил Маньков.

Хуже фразы перед плохой новостью придумать невозможно. После неё начинает волноваться даже тот, кто волноваться до этого и не думал.

— А я и не волнуюсь, — проговорила Галина Петровна и принялась теребить полотенце.

— Его нанял Борис, — сказал я. — Ваш сосед.

На кухне стало тихо, только чайник шумел, набирая силу. Галина Петровна посмотрела на меня, затем на Манькова и улыбнулась. Видимо, решила, что я так неудачно пошутил. Потом по нашим лицам поняла, что это не шутка.

— Боря? — переспросила она. — Да что вы, мальчики. Боря мне как родной. Он мне и кран чинил, и полки вешал, и мебель двигал, когда нужно было. Чуть что у меня сломается, я сразу Боре звоню. Он мне Верочку привёл, когда она ещё от горшка два вершка была. Мы с ним сто лет на одной площадке, и ни разу ни одного худого слова… Это Олег вам наговорил, а вы и поверили.

Говорила она уверенно и даже немного обиженно. Причём обижалась она не за себя, а за Борю: как же так, хорошего человека оговорили.

— Мы бы и сами рады не поверить, Галина Петровна, — вздохнул Маньков. — Только Олег нам не только на словах рассказывал. Он нам доказательства привёл.

Шеф достал телефон, нашёл снимки, которые наделал на площадке, и положил аппарат перед клиенткой на стол.

Галина Петровна надела очки, висевшие у неё на цепочке, и склонилась над экраном. Читала она медленно, водя пальцем по строчкам, и время от времени листала дальше. Ничего страшного там не было: «сегодня опять заходил», «понял», «суд в понедельник», «молодец». Всё главное эти двое, похоже, обсуждали при встрече: жили-то они дверь в дверь. Но с каждым снимком палец Галины Петровны двигался всё медленнее.

— Мало ли на свете Борисов, — сказала она наконец, но уже совсем не так уверенно.