— То есть это так и будет здесь стоять?

— Выходит, будет стоять.

Ну уж нет. Ради того, чтобы всё так и стояло, не стоило писать претензию, собирать комиссию и ругаться с Егором. Тем более что на прошлом осмотре директор сама объявила: забирать всё это отсюда в любом случае придётся, а через десять дней будет повторный осмотр. Повторный осмотр вот он, а забирать, выходит, никто ничего не обязан. Хотя выносить чужие вещи управляющая компания действительно не имела права, тут директор не лукавила. Значит, заходить надо было с другой стороны. А не начнёт управляющая компания действовать, тогда жалоба в жилищную инспекцию пойдёт уже на неё саму.

— Выносить вы не можете, тут спорить не буду, — сказал я. — Но и оставлять всё как есть нельзя. Я вам это ещё четырнадцатого говорил и сейчас повторю. По техпаспорту это колясочная. А свод правил 54.13330, пункт 5.14, отводит такое помещение под детские коляски, кресла-коляски для маломобильных граждан, велосипеды и самокаты. Лодок в этом списке нет. И в вашем же акте записано, что помещение используется не по назначению. Так что выносить прямо сейчас ничего и не надо. Надо по каждой вещи решать отдельно, законным путём.

— Это как? — насторожилась Вероника Эдуардовна.

— По порядку, — ответил я. — Начнём с шин. Тут хозяин известен: Егор Геннадьевич на прошлом осмотре сам на весь холл объявил, что резина его. Это у вас в акте записано. Вручите ему уведомление, которое ещё четырнадцатого обещали. Не вывезет в срок — управляющая компания подаст на него иск.

— Судиться с жильцом? — поморщилась директор.

— С жильцом, который держит своё барахло в общем помещении. И поверьте, спорить с судом ему будет куда сложнее, чем орать на вашего техника.

Вероника Эдуардовна подумала и спорить не стала. Похоже, перспектива воевать с Егором через суд, а не лично, нравилась ей куда больше. После того, что он устроил на прошлом осмотре, я её прекрасно понимал.

— Хорошо, допустим, — сказала она. — А лодка? У неё хозяина нет.

— С лодкой сложнее, — согласился я. — Выбросить её нельзя, забрать к себе вы её тоже не можете. Значит, ждём, кто за ней придёт. Камеры у вас висят на входах и в лифтовых холлах, а лодка не кошелёк, в карман не спрячешь. Кто её понесёт, того камеры и покажут.

Я посмотрел на Маркелова. Тот в этот момент вдруг очень заинтересовался собачкой у соседки на руках.

— Дальше стеллаж, — продолжил я. — Его ведь кто-то купил и прикрутил к стене, значит, хозяин у него есть. Комиссия его откручивает, разбирает и аккуратно складывает здесь же, в углу колясочной, чтобы не занимал много места. В акт с фотографиями: «Демонтирован без повреждений, хранится в колясочной». И параллельно выясняете, чей он.

— А если потом хозяин явится и скажет, что мы ему стеллаж испортили? — спросила директор.

— Пусть является. Стеллаж целый, лежит тут же, в углу, каждая деталь на фото. Его никто не портил, его просто убрали с дороги.

Техник с интересом покосился на стеллаж, будто уже прикидывал, как его откручивать. А Вероника Эдуардовна задала следующий вопрос:

— И коробки, значит, тоже описываем?

— Да, — подтвердил я. — Опись содержимого комиссией, каждая вещь отдельно, с фото. Список вешаете на дверь колясочной и скидываете в чат дома, причём не общим объявлением, а подробно, со всем, что лежит внутри коробок. Не заберут через десять дней — что явно дешевле трёх тысяч, вывозите как брошенное, а что дороже, пусть стоит, как лодка.

Вероника Эдуардовна помолчала, прикидывая, нет ли во всём этом подвоха лично для неё. Подвоха не нашлось, и она снова раскрыла папку.

— Пиши, — сказала она технику. — Повторный акт осмотра помещения колясочной. Двадцать шестое августа, десять часов двадцать минут.

Пока техник выводил шапку акта, Марина отвела меня на пару шагов в сторону.

— Илья, подожди, — сказала она вполголоса. — Я что-то не поняла. А сколько всё это здесь ещё простоит?

— Смотря что, — ответил я. — Лодка будет стоять, пока не выясним, чья она. Хоть годами.

— Годами⁈

— Если хозяин не объявится, то да. Выбросить её никто права не имеет, сама слышала.

— А шины?

— А шины будут стоять, пока Егора через суд не заставят их отсюда утащить. Сначала уведомление, потом иск, потом суд. Если Егор упрётся, ещё апелляция, а за ней приставы. Это месяцы, Марин. А то и год.

Марина посмотрела на лодку, потом на меня и сказала:

— Подожди. То есть кто-то свалил сюда своё барахло, а мы теперь годами должны на него любоваться? Это же несправедливо! Как так-то? Это же неправильно!

— Несправедливо, — согласился я. — И неправильно. Но таков закон.

— Да это же дурацкий закон! — вырвалось у Марины так громко, что техник оторвался от акта.

— Дурацкий, — не стал спорить я. — Только от этого он не перестаёт быть законом. Так что придётся делать всё по нему. Долго, муторно, с бумажками. А куда деваться?

— Обалдеть, — выдохнула Марина. — Как вообще можно было принять такой идиотский закон?

— Этот вопрос точно не ко мне, — ответил я. — Мы, юристы, законы не принимаем, мы работаем с тем, что имеем.

Когда мы вернулись к колясочной, комиссия работала уже вовсю. Техник фотографировал шины Егора и записывал, что диктовала директор: про уведомление, потом про лодку, потом про стеллаж. И посреди этой возни Вероника Эдуардовна вдруг тяжело вздохнула и произнесла:

— И далось же вам это всё, Илья Сергеевич. Ну вот зачем вам это?

— А вы на коляски посмотрите, — ответил я и указал на новые коляски у двери. — Хозяева этих колясок таскали их к себе на этажи, потому что здесь кто-то держал ковёр и резину. Стоило освободить угол, и за неделю они все тут. Вывезем остальной хлам, и вся колясочная будет в колясках и велосипедах.

Директор посмотрела на коляски, ничего не ответила, но и спорить больше не стала. Техник тем временем принялся снимать коробки со стеллажа. Все вещи из них нужно было достать по одной, сфотографировать и описать. Дело это было долгое, а меня ждала Лидия Степановна.

— Извините, господа, — сказал я. — Дальше уже без меня, я на работу опаздываю.

— Иди, я останусь, — тут же откликнулась Марина. — Прослежу, чтобы ни одна коробка мимо описи не проскочила. И акт тебе сфотографирую, целиком.

В этом я не сомневался. Как и в том, что техник после такого контроля ещё неделю будет вздрагивать от слова «опись». Я направился к выходу, но перед дверями меня догнал Лёнчик.

— Илюха, — зашептал он, пристраиваясь рядом. — Спасибо тебе. Ты ж меня, это самое, опять спас. Я б про котлетку в жизни сам не додумался. И за вчера ты меня прости… Да я тебе за это…

— Лёнь, хватит, — перебил я его. — Просто съедь уже без приключений, пожалуйста.

Я толкнул дверь и вышел на улицу. А Лёнчик остался в холле — топтался на месте и не мог решить, что делать: бежать за мной или идти-таки уже домой.

Такси высадило меня у глухого забора старой фабрики. Я подошёл к проходной и набрал технолога.

— Лидия Степановна, это Таранов, я подъехал, — сказал я, когда она ответила.

— Иду, — коротко бросила она.

Охранник за стеклом, тот самый немолодой мужик в форменной рубашке, меня узнал и на этот раз своего не упустил: молча просунул в окошко журнал посетителей. Арины рядом не было, заступиться за меня никто не мог, так что я вписал фамилию, время, к кому иду, и расписался.

Технолог вышла минуты через три, в белом халате и с пачкой накладных в руке.

— Пойдёмте ко мне в кабинет, — сказала она. — Внизу у нас поговорить не дадут.

Она быстро пошла через двор, и по просевшей плитке я едва за ней поспевал. Из открытых дверей цеха тянуло мёдом и жжёным сахаром, внутри что-то гудело и лязгало. В корпусе она свернула не к цеху, а к узкой лестнице, и мы поднялись на второй этаж.

Кабинетом у неё оказалась тесная комнатка в конце коридора: стол, заваленный бумагами, шкаф с папками, два стула и окно во двор. Пряниками пахло и здесь, ничуть не слабее, чем в цеху. Накладные Лидия Степановна бросила поверх остальных бумаг, показала мне на стул и села сама.