Хотя перед Мариной мне и правда было неудобно, в этом-то вся пакость и состояла. И при любом раскладе: отменю ли я поездку вообще или поеду с Кирой, Марине придётся дать отбой. И давать его надо с умом. Позвонить прямо сейчас некрасиво: человек вчера так радовался, что мне даже смотреть было неловко. Тянуть до пятницы ещё хуже: накануне обламывать — это уже совсем свинство. Оставались среда и четверг: найду причину, по которой мы якобы не можем ехать, и позвоню. Какую именно причину, я пока понятия не имел. Дыры в чужих договорах я находил за минуту, а одну приличную отмазку для соседки придумать пока не мог.

С дачи мысли, понятное дело, перескочили на Киру. А поедет ли она вообще со мной туда? Я было взялся за телефон и тут же положил его обратно. Нет, это уже перебор: звонить так быстро после вчерашнего. Я не мальчик, чтобы бегать за ней, да и сделал я всё, чтобы сохранить нормальные отношения: конфликтов не провоцировал, на наезд из-за вранья ответил правдой, на «тебя резко стало очень много» отшутился, а её «мне надо побыть одной, созвонимся» проглотил и сделал вид, что всё хорошо.

Так что звонить я не буду. Сейчас уж точно. Возможно, позвоню ближе к выходным и позову на дачу. Это будет нормально. А набирать её на следующий же день после «созвонимся» — увольте. Конечно, я допускал вариант, что она сейчас ждёт моего звонка и рассчитывает, что я позвоню. Ну, значит, подождёт: нам не по пятнадцать лет, чтобы играть в «кто первый позвонит».

Бесило ли меня всё это? Бесило, конечно. Поцелуй у лифта и «мне надо побыть одной» в одном флаконе, и поди разбери, что из этого правда. Тут и опытный следователь сломался бы. Но я допускал, что есть какая-то причина, по которой она так себя ведёт. Поэтому злился вполсилы, без огонька.

Я допил кофе, отодвинул кружку и вздохнул: пора было возвращаться к фабрике, от которой я так старательно прятался за дачей и Кирой. Прятался, надо сказать, успешно: четверть часа ни одной мысли о пряниках. Но стоило о них вспомнить и хорошенько поразмыслить на эту тему, как в голове начала складываться цепочка. Звено цеплялось за звено, и чем дальше, тем проще становилась вся картина.

Изначально нам было озвучено, что всё это дело упирается в Аринино «нет». Глухое, без объяснений, с того самого дня, как зашла речь о продаже. Из-за этого «нет» Агния пришла к нам в контору, из-за него дело катилось к оспариванию завещания. Об него билась мать, без толку бился нанятый ею психолог, а в прошлый четверг в эту стенку упёрлись и мы с Борисычем. И никто не понимал, откуда оно взялось.

А вчера я это «нет» услышал непосредственно от Арины. Девчонка всё выложила на старой фабрике. Для неё продажа означает вовсе не потерю фабрики: на корпуса, линии и миллиарды ей, по большому счёту, плевать с высокой колокольни. Но если исчезнет бренд «Головановъ», исчезнут папины пряники и от отца уже совсем ничего не останется. Вот и вся её причина, целиком, без каких-либо подростковых загадок.

И ведь это лежало на поверхности, на самом виду. Почему мать этого не видит? Почему так и не достучалась до собственной дочери? Да потому что ей не до того. Она потеряла мужа, на неё разом свалились фабрика, банк, долги и покупатель со своими сроками. В таком состоянии не до тонкостей и не до долгих разговоров по душам: она видит, что дочь упёрлась, и считает это капризом. А дочь видит, что мать хочет продать последнее, что осталось от отца. Два близких человека, и оба давно бьются лбами в одну стенку — каждый со своей стороны.

Агния у нас в конторе говорила, что дочь вырастет и поймёт. Держи карман шире. Когда у тебя отбирают память об отце, такое не прощают, и мать даже не узнает, за что её не простили: она думает, что воюет с подростковым упрямством, а воюет с памятью о собственном муже. И я обязан ей обо всём этом рассказать — больше просто некому. И тянуть нельзя. Поговорить с Агнией нужно как можно быстрее.

Правда, вставал вопрос: а станет ли она меня слушать, если я заведу разговор на эту тему? Агния вымотана до предела, ей сейчас лишь бы отделаться от этой фабрики, и с таким разговором можно крепко нарваться. Юрист, который приходит к клиентке не с ответом по её делу, а с лекцией о её же дочери, рискует вылететь за дверь раньше, чем договорит. Но, может, она и сама что-то недоговаривает. Может, что-то ещё можно сделать, а я этого не узнаю, пока не поговорю.

В любом случае стоило поговорить. И попытаться объяснить Агнии, что для Арины папины пряники и есть отец. И предложить вместе ещё раз напрячься и подумать, как эту фабрику спасти. Я взял телефон и набрал Голованову. Ответила она после второго гудка.

— Да, Илья. Здравствуйте, — сказала она, и голос у неё был усталый и настороженный.

— Агния, добрый день, — поздоровался я и спросил: — Мы можем с вами встретиться? Желательно сегодня.

— Я сегодня с обеда буду на фабрике, — ответила Агния после короткой паузы. — Вы можете сюда приехать?

— Конечно, — сказал я.

— К четырнадцати вам будет удобно?

— Вполне. К четырнадцати подъеду.

Агния попрощалась и отключилась, а я ещё пару секунд смотрел на погасший экран. О чём разговор, зачем встречаться — она не задала ни одного вопроса. Юрист сказал «надо», значит, надо. С одной стороны, удобный клиент. С другой — я догадывался, чего она от этой встречи ждёт. А вёз я ей совсем другое.

Без пяти два такси высадило меня у ворот, над которыми висела знакомая вывеска «Фабрика Голованова». Пряниками, как и в субботу, даже не пахло — только нагретым асфальтом. Для пряничной фабрики запах, прямо скажем, тревожный.

Я подошёл к проходной — будка с окошком, турникет, за стеклом немолодой охранник в серой форме. При моём появлении он неохотно оторвался от монитора, на котором, судя по звукам, шёл какой-то фильм.

— Добрый день, — сказал я в окошко. — Таранов, к Агнии Аркадьевне. Мне назначено.

— Да, предупредили, — произнёс охранник, после чего нажал что-то под стойкой, и турникет щёлкнул. — Проходите. Административный корпус прямо, второй этаж.

— Спасибо, дорогу помню, — ответил я и прошёл через турникет.

Двор за проходной почти не изменился, разве что у административного корпуса прибавилось машин: в субботу их было три-четыре, сегодня набралось с десяток. Рампа так и стояла с опущенными дверями, без единой фуры, и над корпусами висела тишина. Работала фабрика теперь три дня в неделю, и вторник в эти три дня, похоже, не входил. Зато в вестибюле ходили люди с бумагами, где-то звонил телефон, по лестнице мне навстречу спустились две женщины с папками. Цеха молчали, но контора пока ещё жила.

По лестнице на второй этаж я поднимался не торопясь и прикидывал, с чего начать разговор. Заходить издалека, с банка и сроков, смысла не было: Агния с первой секунды будет ждать ответа по своему делу и любые подходы прочитает как подготовку к отказу. Значит, в лоб.

Дверь в приёмную стояла открытой. Я вошёл. Молоденькая секретарша при моём появлении торопливо сунула под стол телефон и поднялась мне навстречу.

— Здравствуйте, — вежливо произнесла она и улыбнулась. — Проходите, пожалуйста, вас ждут.

Секретарша обошла стол, открыла передо мной дверь кабинета и посторонилась.

— Спасибо, — ответил я и шагнул через порог.

Агния сидела за столом Романа, над разложенными бумагами, и поднялась, едва я вошёл.

— Здравствуйте, Илья, — сказала она, вышла из-за стола и протянула мне руку. — Рада вас видеть.

— Добрый день, — ответил я, пожимая её руку.

Пальцы у Агнии были ледяные. Она показала мне на кресло у журнального столика, сама села напротив, на самый край кожаного дивана.

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Я готовился начать трудный разговор, а она нервно крутила пальцами обручальное кольцо и ждала. Понятно, чего ждала — ответа на вопрос: берусь ли я за оспаривание завещания её мужа. Я же про себя решил твёрдо: об этом сегодня ни слова.

— Что вы хотели, Илья? — спросила Агния первой, не выдержав паузы. — С чем приехали?