Полтора месяца этот вежливый зануда ходил к Галине Петровне под дверь, довёл её до трёх скорых, подал на неё в суд, а сам явно знал об этой дыре. Не мог не знать. Злость во мне поднялась такая, что невольно сжались кулаки.

— Галина Петровна, — сказал я, не отводя взгляда от дыры. — Несите швабру.

Клиентка ни о чём спрашивать не стала, ушла на балкон и вернулась со шваброй. Слёзы у неё к этому времени высохли сами собой: на дыру в собственной стене она смотрела с таким изумлением, что плакать стало некогда.

Я перехватил швабру поудобнее и просунул ручку в дыру. Сантиметров через двадцать она во что-то упёрлась, и я осторожно постучал: тук, тук, тук. Звук вышел глухой, деревянный. Что бы там ни стояло, стояло оно не намертво. Со своей стороны Кравцов дыру явно затыкал в то время, когда не проводились экспертизы. Иначе Галина Петровна слышала бы всё, что он делает, и давно бы заподозрила неладное.

Я взялся за ручку швабры покрепче и толкнул изо всех сил. С той стороны что-то покатилось и загремело, и ручка ушла в стену чуть ли не наполовину. В дыру хлынул свет, и сквозь неё мне стал виден кусок чужой комнаты. Край светлого ковролина, откатившаяся в сторону тумбочка на колёсиках и чьи-то ноги в шлёпанцах на босу ногу, которые со всех ног неслись к стене.

— Что вы делаете⁈ — заорал за стеной Кравцов. — Что вы делаете⁈

Ручку тут же дёрнули. Кравцов вцепился в неё со своей стороны и потянул к себе, а я, понятное дело, к себе. Швабра заходила в дыре туда-сюда, Кравцов за стеной пыхтел, топал и что-то шипел сквозь зубы.

Маньков вскочил с кресла, да так и застыл с открытым ртом. Артём забыл про свой штатив, Галина Петровна прижала ладони к щекам, а Кира еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

Чего только в моей практике не бывало, но перетягивать швабру с истцом через стену мне ещё не доводилось. И уступать я не думал: во-первых, швабра была клиентская, а во-вторых, я не мог ударить в грязь лицом и проиграть состязание на глазах у своей новой девушки. Я упёрся ногой в стену и рванул швабру на себя со всей силы. Тут же раздался глухой удар — похоже, Кравцов, не удержавшись, полетел вслед за шваброй и с размаху приложился о собственную стену. Его короткий матерок был тому подтверждением.

Я вытащил швабру из дыры и отдал её Галине Петровне. Затем наклонился к дыре и крикнул в неё:

— Как слышно⁈ Приём!

С той стороны не ответили.

— Это что же получается? — воскликнул Маньков, тыча пальцем в дыру. — Полтора месяца этот гад сидит у себя за стенкой с дыркой, слушает пианино через эту дыру, ходит к соседке нудить, что ему мешают работать, заказывает экспертизу, подаёт в суд на пенсионерку… А мы тут, понимаешь, сантиметры рулеткой меряем! Это же такой махровый, отборный, первосортный пи…

На последнем слоге Борисыч вспомнил, что рядом стоит пожилая учительница музыки, осёкся и закашлялся. Кашлял он долго и старательно, а Галина Петровна сделала вид, что ничего не расслышала.

Кира тем временем присела на корточки возле дыры и ковырнула ногтем её край. Штукатурка посыпалась на пол мелкой крошкой.

— В старых панельных домах проводка идёт прямо внутри панели, — сказала Кира. — А розетки на общей стене часто ставили спина к спине, сразу на две квартиры. Сверлили одно сквозное отверстие, заводили провод и сажали по розетке с каждой стороны. Вынь их, и вот вам окошко к соседям.

— А комод это безобразие прикрывал, — произнёс Маньков.

— Именно, — подтвердила Кира. — Вы на него посмотрите. Ножки у него сзади упираются в плинтус, а сам корпус стоит сантиметрах в пятнадцати от стены. Дыру он толком и не закрывал, но загораживал. И звуку совершенно не мешал.

Не успела Кира договорить, как в дверь позвонили. Она вскочила и побежала открывать, и через минуту в гостиную вошёл Лосев. Он молча подошёл к отодвинутому комоду и присел на корточки. Долго разглядывал дыру, розетку на полу, провода и светлые прямоугольники на паркете там, где годами стояли ножки комода. Несколько раз это всё сфотографировал на телефон, потом поднялся и заявил:

— Сквозной дефект стены. Замер в таких условиях недействителен: данные не отражают нормальных условий. Пока стену не заделают, мерить здесь нечего. Я сообщу об этом суду.

Галина Петровна так и стояла посреди гостиной со шваброй наперевес. Что здесь сейчас произошло, она до конца так и не поняла и не двигалась с места.

— Это что же получается? — растерянно проговорила она. — Замер, выходит, был неправильный? Я что… я смогу играть?

— Сможете, — сказал я.

— А что теперь с судом?

— Суд мы точно выиграем. Теперь это только вопрос времени.

— Только одним судом дело не ограничится, — добавил Маньков. — Мы этого вашего упырёнка по миру пустим. Исками разорим. Он ещё сто раз пожалеет, что с вами связался.

Эксперты тем временем собирали приборы. Артём сложил штатив и смотал провода, а Лосев защёлкнул кейс и, судя по тому, как он вздохнул, сильно расстраивался из-за потерянного времени.

— Пойдёмте, — сказал Маньков и с удовольствием потёр руки. — Поговорим с нашим несчастным парнишкой. С бедной жертвой громкой музыки.

На площадку мы вышли всей компанией. Эксперты попрощались и пошли вниз по лестнице, а Маньков подошёл к двери Кравцова и постучал. Сначала вежливо, потом настойчивее, потом кулаком, и под конец уже совсем невежливо. Однако за дверью стояла тишина: ни шагов, ни голоса.

— Затаился, гадёныш, — пробурчал со злостью Маньков.

— Бесполезно, Борисыч, — сказал я. — Не откроет он. Тут полицию надо вызывать. Он через суд хотел вытрясти из пенсионерки сто пятьдесят тысяч на липовом замере. Это фальсификация доказательств, статья триста третья. Пишем заявление, и пусть с ним полиция разбирается. Пусть он следователю объясняет, откуда у него в стене дыра.

Снизу послышались тяжёлые шаги и шуршание пакетов. По лестнице, отдуваясь, поднимался Борис с двумя туго набитыми пакетами из «Пятёрочки». Увидев нас у двери Кравцова, он спросил:

— А вы что с Олегом-то сделали?

— Вы о чём? — уточнил я.

— Да он из подъезда выскочил, чуть меня с ног не сбил. И пулей куда-то умчался, только пятки сверкали.

Вот, значит, как. Пока мы разглядывали дыру и слушали лекцию Киры про панельное строительство, истец тихонько выскользнул из квартиры и дал дёру.

— Боренька, ты представляешь! — Галина Петровна шагнула навстречу соседу. — Он в стенке дырку сделал! А мы его обман раскусили!

— Ну вот, Петровна! — Борис поставил пакеты на пол и всплеснул руками. — Я же говорил, что там что-то нечисто! Я же говорил, что всё хорошо будет! — Он повернулся к нам с Маньковым и спросил: — Значит, сможет Петровна играть?

Радовался Борис громко и от всей души, и, глядя на него, заулыбался и я. Хорошо всё-таки, когда за стенкой у человека живёт не только Кравцов.

— И не просто сможет, — ответил Маньков. — Играть она теперь будет без вариантов. Но мы это так не оставим. Мы этого Кравцова по судам затаскаем, — шеф загнул первый палец. — Компенсация морального вреда: за полтора месяца нервов, за каждый его визит под её дверь с этим его «я всё фиксирую». Вред здоровью: три скорые, кардиограмма, ночь в больнице. Сорванные уроки: двое учеников ушли, это прямой убыток, посчитаем до копейки!

Пальцы на одной руке у Борисыча кончились, и он без всякой паузы перешёл на вторую. Остановить его сейчас не смог бы и судебный пристав.

— Расходы на представителей, то есть на нас с Тарановым, — продолжал он. — Экспертиза, которую оплатила наша фирма. А ещё мы с Ильёй отдельно с него спросим за всё время, которое на него угробили! Я каждую минуту посчитаю! Он у меня до пенсии работать будет и половину зарплаты нести Галине Петровне, а вторую нам!

Хвост Борисыч распушил такой, что на месте Кравцова я бы уже начинал сушить сухари. Под конец он, по-моему, даже сам поверил, что отсудит у Кравцова эту квартиру, хотя квартира была съёмная.

— А Петровна потянет эти ваши суды? — с сомнением спросил Борис. — Там же кучу нервов придётся тратить и времени. Может, проще так с него ущерб выбить? Без судов?