* * *
Сегодня вопроса, где ночевать, у меня не стояло. Вряд ли Кира летает два дня подряд, так что в воскресенье утром уговаривать меня подняться в небо никто не станет. Да и не зря же, в конце концов, я покупал зубную щётку, которая сейчас лежала у меня в кармане. Пора уже было поставить её на полку у Киры в ванной.
К семи часам вечера такси довезло меня до Кириного дома. Из машины я вышел с букетом, купленным по дороге, сразу позвонил Кире и сказал:
— Сюрприз! Я у ворот.
— Сейчас открою, — ответила Кира и отключилась.
Пока она шла, я всё косился на букет с сомнением. Как моя новая девушка относится к цветам, я понятия не имел: может, за эти месяцы, которых я не помню, я ей таскал их охапками, а может, не подарил ни одного.
Через минуту ворота уехали в сторону, и в проёме показалась Кира с брелоком в руке. Букет я вручил ей сразу, без всяких предисловий, и ждал удивления, улыбки или, на худой конец, вежливого «спасибо». Но Кира посмотрела на цветы, потом на меня и рассмеялась.
— Таранов, цветы? — спросила она. — Ну это же так пошло!
Сомнения мои, выходит, возникли не на пустом месте. Но чтобы до такой степени…
— В смысле пошло? — опешил я. — Я что, не могу подарить своей девушке цветы?
Тут Кира уже расхохоталась. Отсмеявшись, она чмокнула меня в щёку и сказала:
— Можешь, Таранов, можешь. Но это, как бы тебе сказать… Слишком просто. Цветы любой дурак подарить может. А от тебя я жду чего-нибудь покруче.
— Покруче, значит, — повторил я. — Смотри, ты сама напросилась.
Что может быть круче цветов, раз уж цветы у нас пошлость, я пока не представлял. Но букет Кира бережно прижимала к груди и отправлять его в мусорное ведро явно не собиралась. Так что совсем уж провальным мой подарок, похоже, не был.
Мы вошли во двор, Кира щёлкнула брелоком, и ворота за нашими спинами покатились обратно. К дому она пошла впереди меня, распахнула дверь и бросила через плечо:
— Таранов, ты прям к ужину.
— Ну я старался подгадать, — ответил я.
Кира на ходу скинула обувь, бросила брелок на полку у двери и прошла на кухню, а я разулся и отправился следом. Там она первым делом налила в вазу воды, поставила букет и даже подвинула вазу так, чтобы её было лучше видно. Для пошлости букет получал многовато внимания.
— Только ужин у меня сегодня так себе, — сказала Кира, доставая из холодильника пластиковый контейнер. — Я же только приехала, готовить было некогда. Так что будем разогревать вчерашние голубцы.
— Больше всего на свете я люблю вчерашние голубцы, — с невозмутимым видом сообщил я.
— Врёшь ведь, — засмеялась Кира.
— Ни капли. Свежие голубцы — это так, баловство. Настоящий вкус у них появляется только на второй день, это тебе любой знаток скажет. А на пятый они — вообще огонь!
Кира, всё ещё посмеиваясь, переложила голубцы на блюдо и поставила в микроволновку. А пока они грелись, она решила поделиться со мной переполнявшими её эмоциями.
— Ты не представляешь, как мы сегодня полетали! Стартанули, поймали поток, и нас подняло над карьерами высоко-высоко! — Кира говорила взахлёб и помогала себе руками. — А потом мы так и висели, висели, никто садиться не хотел! А внизу вода бирюзовая, ты бы видел!
Такой Кира бывала нечасто. Обычно она вела себя сдержанно, а сейчас прямо светилась, и перебивать её я не стал. Слушать про полёты мне, в принципе, даже нравилось. Почему бы и не послушать, когда стоишь на твёрдом кафельном полу и точно знаешь, что никакого обрыва под ногами не предвидится?
— Ой, Илья, как же мне тебя там не хватало! — продолжила Кира. — Я весь день жалела, что ты не поехал. Все счастливые, а я лечу и думаю: вот был бы ты сейчас рядом…
— Так у меня же работа была, — заметил я.
— Да понимаю я, всё понимаю, — отмахнулась Кира. — Но в следующий раз ты просто должен полететь со мной. Просто должен. Слышишь, Илья? Мы должны полететь вместе. Ты же помнишь, как это было здорово…
Сказала и тут же осеклась, виновато глянула на меня. Только слова уже вылетели, и делать вид, что я их не расслышал, было бы глупо. Я пожал плечами и сказал:
— К сожалению, не помню.
— Да, да, прости, — затараторила Кира, не давая мне вставить ни слова. — Я всё время забываю, что ты ничего не помнишь. Но ты просто поверь мне. Ты тогда сказал, что это самое лучшее, что с тобой вообще случалось. И мне было так здорово оттого, что ты был рядом. А теперь будет ещё лучше. Тогда мы были просто знакомыми, а теперь-то уже всё по-другому. Теперь лететь с тобой будет в сто раз приятнее. Это будет просто сказка!
Это была самая настоящая засада. И как теперь от этого всего отмазываться? Я-то думал, Кира зовёт меня ради моего же удовольствия: в прошлый раз я был в восторге, значит, буду и теперь. От такого подарка увильнуть несложно: сослался разок-другой на работу, как сегодня, и от тебя отстали. А подарок-то она, по ходу дела, готовила не столько мне, сколько себе. Ей важно полететь со мной, да ещё теперь, когда мы уже не просто знакомые. И отказаться от такого полёта значило отказать ей не в прогулке над карьерами, а в той самой обещанной сказке. Вот это я встрял. Жёстко встрял.
Тут звякнула микроволновка. Кира достала голубцы и разложила их по тарелкам, мы сели за стол, и минут пять нам было не до разговоров. Вчерашние голубцы, надо сказать, оказались отличными, так что насчёт своей большой любви к ним я, выходит, даже не соврал. А когда тарелка у меня наполовину опустела, я вспомнил про дневной звонок Киры и решил перевести разговор на эту тему, пока опять не всплыли полёты.
— Так что там за кошка у Глеба нашлась? — спросил я.
— Я же тебе сказала, — ответила Кира. — Лечили её у нас, а в альбоме фонд записал себе три операции. Три, Илья! Хоть бы эту Полякову уже прижали.
Прижмём, куда она денется. Четыре истории, и в каждой фонд скромно приписал себе чужое лечение: на случайную ошибку такое уже не спишешь. Только думать сейчас про Полякову мне не хотелось.
— А какие у тебя планы на понедельник? — поинтересовался я.
— Вообще-то я думала, что тебя интересуют мои планы на завтра, — удивилась Кира. — На воскресенье.
— Твои планы на воскресенье я знаю какие, — ответил я. — Воскресенье ты проводишь со мной, и никуда ты от меня не денешься.
— Ну спасибо, что хоть в известность поставил, — сказала Кира. — А в понедельник-то что ты хотел?
— Есть одна фабрика, пряничная, — сказал я. — Хозяйка её продаёт, но история там очень мутная. И сдаётся мне, цена на эту фабрику сильно занижена.
— И ты хочешь знать, сколько она стоит на самом деле, — догадалась Кира.
— Хочу. Только для этого нужна реальная оценка, а доверить её я могу одной тебе. Ты посчитаешь как есть и не обманешь. И прошу я не по дружбе. Там, скорее всего, будет серьёзный заказ, за нормальные деньги.
— Ладно, ладно, Таранов, если что, отработаешь, — засмеялась Кира.
Чем именно мне предстоит отрабатывать, я уточнять не стал, и так догадывался. Но на всякий случай подстраховался и сказал:
— Если не отработаю, Маньков оплатит деньгами.
— Маньков? — Кира сморщила нос. — Нет уж. С Маньковым я никаких дел иметь не хочу, даже денежных. Так что отрабатывать будешь ты!
— Отработаю, — согласился я. — С процентами.
— А теперь без шуток, — сказала Кира. — В понедельник я в принципе свободна весь день. Дела, конечно, есть: с бумагами поразбираться, с расчётами посидеть. Но я сама себе начальник, так что с утра могу поехать с тобой.
— Только там ты не эксперт, а моя девушка. Я так хозяйке и сказал: возьму с собой девушку, она у меня любит механизмы смотреть.
— То есть ты ей соврал?
— Почему соврал? — возмутился я. — Девушка ты моя? Моя. Механизмы любишь? Любишь. Ни слова неправды. Юридически не подкопаешься.
— Я всё никак не могу привыкнуть, что ты изменился, — сказала Кира.
— В лучшую хоть сторону? — уточнил я.
Спросил я это полушутя и ждал, что сейчас Кира ответит что-нибудь колкое, в своём духе, и мы снова посмеёмся. Но она даже не улыбнулась. Отодвинула от себя тарелку, так и не доев последний голубец, и заговорила тише, совсем не тем голосом, каким минуту назад говорила про Манькова:
