— А что я ей такого наобещал? — возмутился шеф, и улыбка с его лица тут же сошла.
— Что к следователю один раз, и что по судам сам, — ответил я. — А вызовут её столько раз, сколько понадобится следователю, и ты это знаешь не хуже меня. А она придёт к тебе и скажет: Олег Борисович, вы же обещали, что один раз. И что ты ей ответишь?
— Что следствие — вещь непредсказуемая, — не моргнув глазом, ответил шеф.
— Отлично. Вот сразу так ей и говори. А не «один раз сходите, и всё».
Маньков посопел и признал:
— Ладно. Увлёкся. Человек плакал, надо было поддержать.
Поддержал, ничего не скажешь: наобещал с три короба, а спрашивать за всё это она потом будет с нас обоих.
— Кстати, о поддержке, — сказал я. — Мы с тобой сегодня так разогнались сажать Полякову, что забыли, зачем нас вообще нанимали.
— Как зачем? Фонд на чистую воду вывести!
— Не совсем. Герман что просил? Выяснить, куда уходят средства фонда, и в первую очередь на что потрачены деньги Виолетты Марковны. Не посадить Полякову, Борисыч, а найти деньги. А мы за этим альбомом про них как-то подзабыли.
— Одно другому не мешает! — отмахнулся шеф. — Посадим, а деньги… — он притормозил и посмотрел на меня с подозрением. — Так, стоп. Ты к чему клонишь? Отдельный иск подавать? Да ну, зачем? Гражданский иск Виолетта Марковна прямо в этом деле и предъявит, как только его возбудят. Один процесс, и всё разом: и Полякова, и деньги.
— Да я не про иск, Борисыч, — пояснил я. — Сумма ущерба в заявлении и так будет. Я про то, сколько ей на самом деле вернут. Взыщут с Поляковой только то, что у неё найдут. Все двенадцать миллионов вряд ли: что потрачено, того уже нет, а что не потрачено, то спрятано так, что сразу и не раскопаешь. И Виолетте Марковне надо честно сказать об этом заранее, до следователя, чтобы она не ждала всей суммы назад. А то вернут ей один миллион из двенадцати, и виноваты окажемся мы.
— Скажем, — заверил шеф. — Я сам скажу. Деликатно.
— И Герману тоже не говори ни слова сверх того, что сделано.
— Таранов, ты меня сегодня весь день воспитываешь! — не выдержал Маньков. — То не обещай, то не говори! Я, между прочим, твой босс и опытный адвокат!
— Как адвокат ты должен знать, чем такие обещания потом заканчиваются.
— Да понял я, понял, — проворчал шеф, помолчал и сменил тему: — Ладно, с фондом ясно. Теперь давай о главном. Я, Таранов, с субботы жду. С субботы! Ты уже на обеих фабриках побывал, все бумаги перерыл, а я до сих пор ничего не знаю! Картина у тебя полная? Берёмся?
Я взял кружку, сделал несколько глотков, заставил шефа немного потомиться в нетерпении и ответил:
— Полной картины нет. Но главное понятно. Цифры кредита и долга пересказывать не буду, скажу коротко: условие выполнено наполовину.
— Это как⁈ — воскликнул шеф.
— Фабрика на грани, тут Агния не врала: всё так, как она рассказывала, если не хуже. А вот что выхода нет, мне никто не доказал. Голованова вообще не в теме, она даже не представляет, что там реально с фабрикой происходит, а её директору я не верю.
— Директор-то тебе чем не угодил⁈
— Пока не знаю. Но не верю. Так что по моему же условию за оспаривание я возьмусь только тогда, когда проверю, что способа спасти фабрику и правда нет.
Маньков аж подскочил, и кресло под ним жалобно скрипнуло.
— Таранов⁈ — заорал он. — Пока ты будешь проверять, нас либо Голованова на хрен пошлёт, либо её — покупатель. И всё! Ни сделки, ни сопровождения, ни…
Чего ещё «ни», договаривать шеф не стал, только раскинул руки во всю ширь: столько, мол, мы и теряем.
— Борисыч, не начинай, — сказал я. — Условие было? Было. Ты его принял? Принял. Я съездил. Посмотрел. Говорю, что увидел. Не нравится, что я увидел? Езжай и посмотри сам, может, тебе там покажут другое. А мне и этого достаточно.
Маньков набрал воздуха, но так ничего и не сказал. Возразить ему было нечего: условие он ранее принял, и сдать назад теперь не получалось при всём желании. Шеф только обиженно засопел и затих. А я воспользовался паузой и отпил ещё кофе.
Впрочем, молчал Борисыч недолго: ему нужно было только придумать, с какой стороны зайти снова.
— А заявление? — начал Маньков. — А Виолетта? А следствие? Когда ты, интересно, будешь разбираться с фабрикой, если по фонду сейчас самое горячее начнётся?
— Начнётся, — согласился я. — А кто мне это горячее сегодня устроил? Я, что ли, Германа «случайно» встретил?
Слово «случайно» я особо отметил голосом.
— Таранов, я тебе по телефону всё объяснил! — оскорбился шеф. — Не было у меня вариантов! Человек спросил прямо! Что мне, врать ему было?
— Помню, помню. Не было вариантов.
Не верил я в эту случайность днём, не поверил и сейчас. Только уличить шефа было нечем: свидетелей той встречи всё равно не предъявишь, а свою версию Борисыч отстаивал бы с таким жаром, что к концу разговора и сам бы в неё поверил.
— И вообще, это надо было делать! — заявил Маньков. — Сегодня, завтра, через неделю, какая разница? Виолетту всё равно на разговор звать надо было!
— Звать надо было, не спорю. Но я сейчас и так зашиваюсь.
— Где ты там зашиваешься⁈ С тебя по фонду осталось одно заявление! Одно! Напиши грамотно, а дальше я всё сам: отвезу, к следователю схожу, по судам отхожу!
— На заявление тоже время нужно, — заметил я.
— Ну а что ты хотел, Таранов⁈ — возмутился шеф. — Работа у нас такая. Я тоже без дела не сижу. Завтра вот к Борису собираюсь.
О Борисе Маньков заговорил уже совсем другим голосом. Обида и раздражение слетели с него мгновенно: эта тема была ему куда приятнее, чем спор со мной.
— Счёт ему повезу, — продолжил шеф с удовольствием. — За всё: за суд, за документы, за экспертизу, которую наша фирма оплатила. И по двойному тарифу! Потому что он не только бабку травил, он и нас за нос водил. Помнишь, как он на площадке скакал? Ах, какой негодяй этот Кравцов, ах, бедная Петровна! Советы нам давал, как без судов обойтись! Вот пусть за свои советы и доплатит. Плюс ремонт стены за его счёт, это уж само собой.
— Его жене я это в больнице уже пообещал, — сказал я. — И счёт, и ремонт. Она согласна.
— Вот и хорошо! Получит по полной.
— Главное он уже получил.
Маньков с удивлением уставился на меня.
— Больше всего он боялся, что дочь узнает, какой у неё отец конченый мерзавец, — продолжил я. — Не суда и не денег, а именно этого. А жена уже дочери позвонила и всё рассказала. Так что хоть по тройному тарифу ему выставляй, хуже уже не будет.
— Да, это пострашнее любого моего счёта, — признал шеф. — А по тройному тарифу — это мысль!
— А Кравцов после заключения Лосева от иска откажется сам, — сказал я. — Это только вопрос времени.
— Откажется, конечно, — согласился Маньков и тут же завёлся по новой: — Только отказом от иска этот козёл не отделается! Полтора месяца у бабки под дверью! Три скорые! Ученики от неё ушли! Нет, Таранов. Он за всё ответит. Как именно и сколько с него стрясти, я ещё подумаю. Но подумаю хорошо. Мало ему не покажется, это я тебе обещаю!
— Одно условие, — сказал я. — Галину Петровну по судам не таскать. Ей нельзя нервничать.
— Обойдёмся и без неё, — махнул рукой Маньков. — Это тебе не Виолетта со следователем. В гражданском суде я за неё сам всё сделаю.
— Значит, Борис и Кравцов на тебе.
— На мне, — подтвердил шеф.
— Тогда так, — сказал я, допил кофе и поднялся. — Я сегодня пишу заявление, дальше занимаюсь фабрикой. Ты отвозишь заявление, ходишь с Виолеттой и закрываешь Бориса с Кравцовым.
— Да, да, именно так, — ответил Маньков. — Иди уже, пиши. Писатель.
Над заявлением я просидел у себя в кабинете часа полтора. Факты мы с Кирой и ребятами из «Потеряшки» собрали, но это было полдела. Главное — связать их в одну цепочку: альбом, четыре чужие истории, выданные фондом за свои, публикации приюта с датами, которые это доказывают, и двенадцать миллионов, которые Виолетта Марковна перевела именно из-за этих историй. Без этой цепочки у следователя на руках будет не мошенничество, а просто враньё в красивом буклете. Но потихоньку связал. Дальше пошло проще: свидетели поимённо, приложения списком, сумма ущерба отдельной строкой. И писал я так, чтобы Виолетта Марковна могла понять и повторить следователю каждое слово: подписывать заявление ей, и о ложном доносе предупреждать будут тоже её.
