Без пятнадцати три мы с Кирой вошли в приёмную.
— Добрый день! — поздоровалась Наталья из-за стойки. — А Олег Борисович вас уже дважды спра…
Договорить она не успела: из коридора нам навстречу уже шагал сам Олег Борисович. Шёл он петухом: грудь вперёд, подбородок кверху. Сиял шеф так, словно дело Поляковой лежало у него в кармане вместе с приговором.
— О! Кирочка! — расцвёл Маньков. — Рад тебя видеть! Спасибо, что приехала! Я смотрю, Илья тебя нашёл.
— Да-да, нашёл, — ответила Кира.
Вот так, значит. Пару часов назад я наврал Борисычу, что поеду уговаривать занятую Киру, и вот Кира, не моргнув, это враньё подтвердила. Ей, выходит, можно. А мне на фабрике за то же самое досталось от неё по первое число. Получалось, дело вообще не во вранье. Видимо, ей важно одно: чтобы не врал именно я. Похоже, это что-то глубоко личное.
— Так, друзья мои, прошу в переговорную! — Маньков широко повёл рукой в сторону коридора. — Там гостей и подождём.
Про собственный кабинет шеф даже не заикнулся. То ли понимал, что перед Германом понты колотить бесполезно, то ли прикинул, что впятером мы у него попросту не поместимся.
— Я сейчас, — сказал я. — Альбом у меня в кабинете.
Кира пошла за Маньковым, а я свернул к себе. Но спокойно забрать альбом мне не дали: Борисыч довёл Киру до переговорной и тут же вернулся, влетел ко мне в кабинет и прикрыл за собой дверь с такой осторожностью, словно в приёмной дежурила сама Полякова.
— Таранов, — зашептал он. — Как вести будем?
— Говорю я, ты подхватываешь, — ответил я.
— Это почему ты? — возмутился шеф.
— Борисыч, во-первых, ты не в теме, а во-вторых, там всё держится на Виолетте Марковне. Одно лишнее слово — и мы её потеряем. Поэтому говорю я, а ты солидно подтверждаешь. Солидно подтверждать ты умеешь лучше всех.
Маньков не стал спорить, пропустив шпильку мимо ушей, и вышел первым репетировать солидность. Я взял альбом и пошёл следом. В переговорной я сел рядом с Кирой и положил его перед собой обложкой вниз.
В три часа, минута в минуту, в дверь позвонили. Наталья открыла и привела в переговорную Германа и Виолетту Марковну.
— Здравствуйте, здравствуйте! — заговорила клиентка прямо от двери. — Герочка сказал, у вас новости! Я всю дорогу как на иголках!
Новости у нас были. Весь вопрос был в том, обрадуют ли они её.
— Добрый день, — сказал Герман и отодвинул для Виолетты Марковны стул.
— Позвольте представить, — сказал я, когда все расселись. — Кира. Моя девушка, а по совместительству волонтёр «Потеряшки», одного из приютов.
— Очень приятно, — сказал Герман.
— Волонтёр? Из приюта? — Виолетта Марковна всплеснула руками. — Деточка, какая же вы молодец! Это же такой труд!
Кира на это ничего не ответила, а вот Борисыч уже поднимался со своего места и одёргивал пиджак, готовясь к речи.
— Виолетта Марковна! Герман Романович! — заговорил он парадно, по-директорски. — Прежде всего позвольте сказать: работа проделана колоссальная! Задействованы все ресурсы, все связи, все возможности нашей фирмы! И сегодня я заявляю с полной ответственностью: дело практически раскрыто!
Нашей договорённости хватило на одну минуту. Надо было брать с Борисыча расписку.
— Раскрыто? — Виолетта Марковна подалась вперёд. — Вы их поймали? Господи, наконец-то! А деньги? Деньги-то хоть до животных дошли?
Этого я и боялся больше всего. Всё наше красивое дело держалось на одном-единственном человеке: на женщине, которая сидела напротив и ждала победы. А у меня для неё вместо победы была правда, и правда очень горькая. Борисыч же с порога зарядил ей «раскрыто». Разговор следовало забирать немедленно, пока шеф не пообещал ей заодно публичную казнь Поляковой на главной площади.
— Виолетта Марковна, — сказал я, — мы сейчас всё расскажем и всё покажем. Но сначала один вопрос. Скажите: что повлияло на ваше решение переводить деньги фонду?
— Какой странный вопрос. —клиентка посмотрела на Германа, видимо ища поддержки, потом снова на меня. — Истории, конечно. Истории спасения. Я их прочитала и решила: вот этим людям я буду помогать.
— А откуда вы про эти истории узнали?
— Так из альбома же!
— Вот из этого?
Я перевернул альбом и пустил его через стол; глянцевая обложка легко поехала по полировке прямо к Виолетте.
— Из этого, конечно, — она накрыла альбом ладонью, развернула к себе и раскрыла. — Вот же они все, мои хорошие… Вот рыженький… вот эта глазастая, с ушком рваным…
В первый свой визит Виолетта Марковна листала этот альбом, тыча пальцем в страницы и охая над каждой историей. Листала и сейчас, медленно, разворот за разворотом. Она любовалась, Герман терпеливо ждал, Борисыч маялся молча, а я караулил, когда она дойдёт до Муси. Дошла, задержалась, вздохнула и перевернула страницу.
— Подождите, подождите, — сказал я, привстал, дотянулся через стол и вернул разворот обратно. — Вот. Узнаёте?
— Конечно, узнаю. Это же Муся. Кошечка, ей лапку лечили. Я когда её историю прочитала, у меня всё сердце изболелось: лапка перебита, малышка погибала, а фонд её нашёл и спас. Она у меня тут одна из самых любимых. Над ней я, можно сказать, больше всех и плакала.
— Виолетта Марковна, Мусю спас не фонд. Мусю спасла Кира. Она оплатила всё её лечение.
Стало тихо, только где-то за дверью звякнула чашка. Виолетта Марковна посмотрела на меня, на Киру, снова на разворот. Палец её лежал на Мусиной фотографии.
— Как это — Кира? — растерянно спросила она. — Здесь же написано… вот, чёрным по белому: лечение оплатил фонд.
— Написано, — согласилась Кира. — И про саму Мусю здесь всё правда: её действительно нашли еле живую. Перебитая лапа, истощение — думали, не выкарабкается. Только нашли её не люди фонда, а ребята из «Потеряшки». Лапу собирали по кускам: ставили штифт, потом вынимали. Пока кость срасталась, Муся жила у меня дома, на передержке. И платила за всё я. Операция, лекарства, корм — до копейки.
— Деточка, да как же… — Виолетта Марковна прижала ладонь к щеке. — Может, вы путаете? Мало ли на свете похожих кошек…
— Эту не спутаешь, — сказала Кира, достала телефон и отыскала в галерее старый снимок. — Вот, смотрите.
Она повернула экран к гостям. Я заглянул сбоку: та самая кошка с альбомного разворота лежала на траве, и на задней лапе у неё белела лангета.
— Это я снимала. У себя во дворе, пока она у меня жила. А сейчас Муся живёт в семье.
Виолетта Марковна взяла телефон обеими руками и поднесла к самым глазам. Смотрела она долго. Потом опустила его к раскрытому на столе альбому и сверила снимок с фотографией, придирчиво, как кассир проверяет сомнительную купюру. После чего молча вернула аппарат Кире.
— И Муся в этом альбоме не одна, — сказал я, забрал его обратно у Виолетты Марковны и перелистнул несколько страниц. — Смотрите: Дружок. — Я повернул альбом к гостям. — Текст под фотографией взят из группы «Потеряшки» слово в слово: его написала девушка-волонтёр, когда приют собирал псу деньги на операцию. Фонд дописал одну-единственную строчку — что операцию оплатил он. А оплатили её обычные люди: скидывались через группу приюта по двести, по пятьсот рублей.
— По двести рублей… — повторила Виолетта Марковна.
— Дальше. — Я перелистнул ближе к концу. — Ирма. По версии альбома — жертва живодёров: над собакой издевались, читать страшно. На деле никаких живодёров и в помине не было. Её просто нашли на дачах, брошенную, худую, напуганную. Нашли, забрали и вылечили всё те же ребята из «Потеряшки».
— Господи… — прошептала Виолетта Марковна.
— А я вам ещё одну покажу, — сказала Кира и потянула альбом к себе. Отыскала нужную страницу, развернула его и подвинула через стол к Виолетте Марковне. — Вот эта кошка. В субботу мне позвонил директор нашего приюта, а потом прислал её фото. Лечили её наши ребята, а фонд записал себе три операции. Три! Хоть бы совесть поимели, честное слово.
— Итого четыре, — сказал я. — Муся, Дружок, Ирма и эта кошка. Четыре истории, и все четыре — чужие. Этих животных находили, лечили и пристраивали другие люди на свои деньги. Фонд не потратил на них ни рубля. Он взял готовые фотографии, к одним историям дописал строчку про оплату, другие сочинил сам и везде выставил спасителем себя. Вы платили не за спасение животных, Виолетта Марковна. Вы платили за истории.
