Маргарита глубоко вздохнула, потирая виски. Не обернётся ли её признание катастрофой? Ведь она открыла Сербану то, что не должна была знать ни одна живая душа в этом веке. Рассказала про триста лет, про скорую смерть мальчика-императора, про страшный финал Долгоруковых. Рита прекрасно понимала, какими опасными могут быть такие знания для вспыльчивого гвардейца Галантного века. Но, тщательно перебрав в памяти каждое слово брата, она почувствовала, как липкий страх отступает. Сербан не предаст. Завещание отца и память о настоящей, исстрадавшейся Марии были для него священны. Наоборот, эта тайна связывала их теперь куда крепче любых клятв.

Рита начала выстраивать новый тактический план. Сербана можно и нужно было использовать как её главное, самое надёжное оружие. У него в полку штыки, верные люди и гвардейское влияние. Пока младшие братья, Матвей и Константин, плетут свои дурацкие интриги со смотринами на Миллионной, Сербан станет её щитом. Она заставит его контролировать каждый шаг их шаг, перехватывать их тайные депеши и держать гвардейскую сталь наготове. Раз уж он признал её силу и ум, он будет беспрекословно выполнять её волю, защищая их общий уклад от Остермана и Меншикова.

Маргарита поднялась, подошла к огромному зеркалу в тяжёлой позолоченной раме и вгляделась в своё отражение. Из полумрака на неё смотрела породистая молдавская княжна с растрёпанными чёрными кудрями и потемневшими от усталости глазами. Но Рита видела за этой барочной оболочкой себя — женщину из двадцать первого века, чужую гостью, заброшенную в этот дикий мир без права на ошибку.

И вдруг, наперекор всей её хвалёной хладнокровности, внутри что-то надломилось. Напряжение этой безумной ночи — отповедь Головкиной, тяжёлый прессинг Лёвенвольде, безумный напор Ивана и, наконец, эта страшная правда отца — хлынуло наружу.

Рита закрыла лицо ладонями, и из её груди вырвался первый, судорожный всхлип. Она опустилась прямо на холодный паркет у кровати и расплакалась — горько, безудержно, давая волю скопившимся за долгие недели слезам. Но это не были слёзы слабости или страха перед монастырём. Это были слёзы невероятного, оглушительного облегчения.

Её глухое одиночество в этом времени наконец-то кончилось. Больше не нужно было ежесекундно играть чужую роль перед зеркалом, не нужно было задыхаться в каменной изоляции, кусая губы до крови. Теперь в этом огромном, хищном Петербурге у неё появился соратник. Человек, который знал её настоящую и с которым можно было наконец поговорить как Рита, а не как Мария. Она плакала, слушая свист метели, и сквозь эти слёзы в её душе крепла уверенность: теперь, когда у неё есть верный гвардеец Сербан, они разломают любые капканы братьев в понедельник и перепишут эту историю на свой лад.

Субботнее утро началось для Риты с неожиданного, но крайне полезного послания. Домашний лакей тайно передал ей плотную записку от Сербана, обмотанную офицерским шнурком. Рита развернула лист и весело хмыкнула: брат подошёл к её прошлой просьбе со всей гвардейской исполнительностью. Брат прислал подробный список девиц из знатных семейств, которых можно было бы ввести в окружение великой княжны Натальи Алексеевны, снабдив каждую кандидатуру хлёсткими армейскими пометками о влиянии их родителей и богатстве.

Рита бросила взгляд на часы — закрытые сани уже ждали у крыльца дворца. Смотрины, навязанные Матвеем и Константином, должны были состояться лишь в понедельник, а сегодня, в субботу, она ехала на Миллионную в свой салон, к мальчишкам. Время поджимало. Чтобы проанализировать список без лишних глаз прямо в дороге, Рита села в карету и принялась торопливо переписывать его. Поначалу она думала взяться за английский язык, но вовремя осеклась — вице-канцлер Остерман был в нём слишком сведущ, мало ли кто сунет нос в её бумаги. Доверившись своей памяти, Рита решила использовать китайские иероглифы. В своей прежней жизни в двадцать первом веке она чутка учила этот язык на журналистских курсах, и теперь эти угловатые знаки казались лучшим шифром — в Петербурге этого года не нашлось бы ни единого толмача, способного взломать такую клинопись.

Мерно покачиваясь в карете под скрип колёс на снегу, Рита принялась вдумчиво разбирать каждую девочку, пропуская её через свой радар будущего.

Первой в списке шла Наталья Шереметева (13 лет), которая уже аккуратно посещала чаепития. Рита сделала быструю пометку:«Оставить непременно». По той истории, которую она помнила, Наталья вскоре должна была быть сосватана за Ивана Долгорукова, и в будущем они, кажется, были женаты. Род Шереметевых — это незыблемая скала, и иметь такую преданную подругу подле Натальи Алексеевны было огромной удачей.

Следом за ней Сербан приписал её младшую сестру — Веру десяти лет. Девочка ещё совсем мала, но её брат Пётр Шереметев уже вовсю вертелся в кругу пажей.«Подойдёт через год, пока держать на примете», — вывела Рита иероглиф.

Когда взор наткнулся на имена Марии и Александры Меншиковых (пятнадцати и четырнадцати лет), Рита проявила абсолютную категоричность. В отношении Марии её вердикт был беспощаден:«Исключить при первой возможности». Рита ещё не была уверена до конца, сосватана ли уже Мария за малолетнего Петра, но страстно желала разорвать эту цепь прямо сейчас. Петру в будущем нужен был правильный, надёжный тыл, а эта заносчивая девица могла стать лишь обузой и опасной помехой. Зато её младшая сестра, Саша, заставила Риту замереть. На недавнем чаепитии эта девочка показалась ей на удивление милой, мягкой и тихой. Рита нахмурилась — игра ли это диктатора, или девица взаправду не унаследовала отцовскую волчью хватку?«Наблюдать со стороны, близко не подпускать», — зашифровала она своё сомнение.

Затем шла Елена Горчакова четырнадцати лет. Её брат, Ваня Горчаков, уже находился при Петре, зарекомендовав себя исполнителем.«Полезная кандидатура, одобрить».

Против имён сестёр Прасковьи и Александры Толстых (семнадцати и пятнадцати лет) Рита вывела быстрый знак вопроса. Прасковья казалась ей слишком взрослой и хитрой для детского круга, а вот Александру можно было использовать для баланса сил.«Прасковье отказать, Александра — под вопросом».

Напротив пятнадцатилетней Варвары Черкасской Рита вывела самый жирный, чёткий иероглиф:«Взять любой ценой». Рита абсолютно точно определила, что шестнадцатилетний Одоевский влюблён в Варю. На недавнем куртаге, когда он робко краснел и расспрашивал Риту о правилах галантности, его взгляд то и дело лихорадочно метался в сторону дворянок, но замирал он исключительно на Варе Черкасской. Рита, как опытный интервьюер, привыкший подмечать мимику и микродвижения, мгновенно считала этот сияющий, робкий юношеский напор. Отец Вари был богатейшим помещиком, и введя девочку в свиту, Маргарита получала идеальный рычаг контроля над обоими старинными родами.

Мария Головкина (шестнадцати лет) вызывала у Риты лишь глухую злость после их ночной стычки. Эта белокурая болтушка, кувыркавшаяся в постели с Сербаном, была ей глубоко неприятна.«Убрать при первой же ошибке, заменить на Черкасскую», — резко зачеркнула Рита её имя.

Следом шли Анна Волконская и Наталья Чернышева (обеим по шестнадцать лет) — сёстры пажей Миши Волконского и Петра Чернышева.«Обеих ввести в круг чаепитий, это укрепит верность братьев», — быстро начертала Рита.

На имени восемнадцатилетней Дарьи Гагариной перо снова замерло. У Даши был младший брат Сергей (13 лет). Семья после казни деда была разорена и находилась в опале, но Дарья обладала острым умом и той самой гордой, уязвлённой бедностью, которую Рита ценила выше золота.«Подойдёт как преданный соглядатай во фрейлинском корпусе».

Последней значилась Мария Ивановна Лопухина (14 лет). Родственница опальной царицы Евдокии. Рита задумчиво прищурилась. Сейчас они сидели тише воды, но её она помнила, что вскоре их вернут, и они станут одной из самых мстительных сил, ломающих меншиковский уклад.«Ввести Марию Лопухину тайно, заранее выстроив отношения. Это наш главный задел на грядущее».