Рита отреагировала мгновенно. Вся её импульсивность переплавилась в холодную ярость. Используя эффект полной неожиданности для пьяного гвардейца, Рита провела резкий болевой залом пальцев, переходящий в узел руки за спину.

Глухой, костный хруст разорвал тишину перехода. Иван Долгоруков сорвался на хриплый вскрик, и Рита с силой прижала лощёного щеголя лицом прямо к сырой, холодной штукатурке стены. Его растоптанное эго и уязвлённая гордость смешались в бешеной вспышке бессилия. Он судорожно хватал ртом воздух, пока его пальцы ломались в её железном захвате.

Рита наклонилась к его уху и процедила ледяным тоном:

— Ещё раз протянешь руки без разрешения, князь, и твой капризный мальчик-царь узнает, какие именно болезни ты подцепил в Немецкой слободе. Одно моё слово, и ты с позором вылетишь из этих покоев перед Петром и Остерманом, а весь твой род сгниёт в сибирской ссылке. Свободен.

Для Ивана это был финал. Публичное разоблачение «французской болезни» у ног великого князя означало для фаворита политическую смерть. Шёпот Риты, склеившей в уме обрывки его разговоров со слугой о ртутном порошке, напугал гвардейца до усрачки. Он понял, что перед ним не просто физически сильная женщина, а опаснейший, всевидящий расследователь, у которой на руках реальные улики.

Именно в этот момент из-за крутого поворота галереи, мягко шурша полами кафтана, появился камергер граф Рейнгольд Лёвенвольде со свечой в руках. Пламя заколебалось, выхватывая из темноты двусмысленную картину: признанный любимец короны, бледный и перепуганный, едва ли не валяется в ногах у Марии Кантемир, а сама княжна тяжело и часто дышит над ним.

Иван в паническом ужасе вскочил, судорожно замазал пудрой багровые розеолы на шее и, трусливо оглядываясь, вихрем сбежал по коридору, оставив после себя лишь стойкий пивной запах.

Рита осталась в переходе наедине с графом. Стоило шагам Долгорукова затихнуть, как её тело накрыл тяжелейший откат. Слабые мышцы Марии, совершенно не привыкшие к подобным нагрузкам, свело дикой судорогой. Из-за тугого корсета воздуха катастрофически не хватало, а колени крупно, неуправляемо задрожали. Рита покачнулась, теряя опору под ногами, и едва не осела прямо на вощённый паркет.

Лёвенвольде сделал стремительный шаг вперёд. Его сильные руки перехватили её за талию, не позволяя упасть. Камергер крепко прижал её обмякшее, горячее тело к плотной ткани своего роскошного парадного кафтана.

Рита задохнулась. В ноздри мгновенно ударил его фирменный, густой парфюм, пахнущий лавандой и дорогим табаком. Внутренний пожар взметнулся с новой силой, её повело теперь уже от этого магнетизма, голова закружилась, а перед глазами встало сладкое, удушливое марево. В эту секунду ей безумно хотелось закрыть глаза, подчиниться слабости и просто уткнуться в его плечо, чувствуя близость его порочных губ.

Но Рита Ланская изо всех сделала финальный, отчаянный рывок, собирая остатки воли. Она упёрлась ладонями в его расшитую золотом грудь, с силой отстранилась и выдала уничижительную фразу.

— Граф, ваш французский парфюм так разит лавандой, что у меня едва не случился приступ мигрени. Потренируйтесь в своей галантности на фрейлинах Меншикова, а мне нужно идти.

Она развернулась и пошла прочь на негнущихся, ватных ногах. Граф Лёвенвольде остался стоять один в темноте галереи, сжимая набалдашник трости. Он был распалён её мимолётной физической близостью и взбешён её немыслимой наглостью. Защита Риты выдержала этот шторм, но ставки в их войне взлетели до небес.

Едва добравшись до своих покоев во фрейлинском крыле, Рита с глухим стуком заперла за собой дубовую дверь. Её всё ещё крупно потряхивало. Сердце колотилось в рёбра с такой силой, что корсет казался орудием пытки.

— Бадью с водой, — хрипло приказала она, даже не глядя на служанок. — Живо. Горячей воды несите!

Акулина от её тона испуганной тенью бросилась к изразцовой печи. Дуняша и Стеша переглянулись и торопливо кинулись помогать, гремя медными вёдрами. Рита застыла посреди спальни, уставившись в одну точку. На её бледных щеках всё ещё горел румянец, а ладони под шёлком перчаток оставались липкими.

Стоило девкам натаскать полную деревянную бадью, как Рита безжалостно выставила их за ширму. Она не проронила больше ни одного слова, погрузившись в звенящее молчание. Сорвав с себя повседневное серое платье и корсет, она опустилась в воду и принялась исступлённо, с яростью тереть мочалкой плечи, шею и запястья. Везде, где её кожи касались руки Ивана Долгорукова и пальцы Рейнгольда. Она тёрла своё тело до багровых пятен, словно пыталась физически смыть с плоти Марии Кантемир этот гадюшник, запах табака и едкой лаванды.

Акулина, Дуняша и Стеша жались друг к другу у дверей, боясь даже вздохнуть от такого безумного зрелища.

В её голове то и дело вспыхивал стоп-кадр из тёмного перехода. Внутренний голос цинично препарировал её минутный триумф, и от этого анализа к горлу подкатывал запоздалый, удушливый страх.

«Господи, дура... Какая же ты дура, Ланская. Ведь этот захват пальцев мог и не получиться. Иван был пьян, ты взяла его исключительно на эффекте неожиданности. А если бы его суставы не хрустнули? Если бы он успел перехватить твою руку? Этот рослый детина просто вбил бы тебя лицом в каменный паркет… Что бы он со мной сделал? Задушил бы прямо там, в нише, и выбросил в Неву. Я была на волосок от смерти, поддавшись своей вспыльчивости».

Настоящий, первобытный ужас догонял её теперь, заставляя воду в бадье плескаться от дрожи в коленях. Но ещё сильнее её распаляла мысль о камергере. Рейнгольд Лёвенвольде стал свидетелем её секундной, позорной физической слабости. Он видел, как у неё подкосились ноги, держал её обмякшее тело и почувствовал, как её повело от его магнетизма. Рита со злостью плеснула водой в лицо.

Взгляд Риты стал предельно сосредоточенным. Она отложила все свои мысли о фаворитах, возвращаясь к насущной проблеме. Ей не давала покоя мысль: как отвадить цесаревича от охоты и пьянок? Эти разрушительные привычки уже глубоко сидели в подростке. Цесаревич искренне бредил борзыми собаками и хмельной свободой, и одними лишь оловянными солдатиками его было не удержать. Рита лихорадочно выстраивала чёткий план действий.

«Ему нужно полностью сменить окружение. Изолировать от гвардейских собутыльников, это раз. Второе, это жёсткий, армейский порядок в питании. Никакого хмеля и кабацких разносолов, только строгая диета, чтобы очистить кровь. Третье, прописать специальные условия для отходняка. Когда его начнёт ломать без винища, я должна быть рядом с готовыми настоями толокнянки и мёдом, чтобы снимать похмельный синдром и агрессию. И самое главное — нужно привязать Петра к Наталье ещё сильнее. То, как здорово они сегодня пообщались за общим обедом».

Блёклый, сырой рассвет едва пробил пелену балтийского тумана, когда Рита решительным шагом вошла в пустой учебный кабинет великого князя. Мальчик ещё спал, но барон Андрей Иванович Остерман уже был на месте. Шеф дипломатии, педантично застёгнутый на все пуговицы серого кафтана как и всегда, застыл у окна, методично перебирая депеши.