Она бездумно застыла над раскрытым фолиантом, напрочь выпав из реальности. Внутренний голос лихорадочно прокручивал одну и ту же мысль:

«Что мог узнать Сербан? Какую именно тайну нашего дома они с Антиохом так судорожно прячут от ищеек? Откуда этот шантажист вообще раскопал информацию»?

Эта секундная потеря концентрации не укрылась от внимания наблюдателей.

— Кхм... Княжна Мария Дмитриевна, извольте вернуться к канонам грамматики, — сухо, со своим неизменным вестфальским нажимом осадил её барон Остерман.

Вице-канцлер медленно разгладил обшлаг своего скромного серого кафтана. Он тут же воспользовался её заминкой, чтобы снова методично и педантично пройтись по её учебному плану.

— Подобная рассеянность лишь подтверждает мои худшие опасения. Ваша хвалёная программа латыни через редуты маршала Вобана лишена всякого академического веса. Это суетный, пустой проект, который лишь забивает голову наследника пушками вместо истинного дипломатического слога империи.

Рита мгновенно вернула себе самоконтроль и упрямо вскинула подбородок, бросаясь защищать свои чертежи.

— Вы несправедливы, барон. Термины фортификации это живой, язык европейских депеш, а не монастырская зубрёжка. Великий князь постигает логику управления полками, что сослужит верную службу государству.

— Да, барон, игры Марии Дмитриевны мне очень интересны! — вдруг перебил их Пётр, с глухим стуком переставляя оловянного конника на исписанный лист.

Мальчик замер, но тут же его нижняя губа выпятилась, а во взгляде мелькнуло упрямство. Цесаревич полез в карман расшитого позументами кафтана и торопливо извлёк оттуда измятую бумажную записку.

— Но сейчас я уже ухожу. Меня князь Иван Алексеевич письмом позвал на дальние псарни, так что учение окончено.

Рита внутренне подобралась. Отпустить ребёнка к гниющему от сифилиса Долгорукову, который методично ломал его здоровье и психику, означало проиграть.

— Пётр Алексеевич, князь Иван Алексеевич прислал вам именно тайное письмо, а не явился сам, верно? Гвардейский офицер и вдруг скрывается.

Маршал Вобан учил, что если военачальник прячет своё лицо в сумерках, значит, его войско несёт тяжёлые потери от скрытой моры или лихорадки. Князь Долгоруков просто оберегает вас, ваше высочество. Он знает, что в его полку сейчас ходит дурная, заразная немощь, от которой тела покрываются багровыми розеолами. Фаворит проявляет похвальную верность, боясь заразить ваше высочество. Будет величайшей неосторожностью нарушить его заботу и поехать на эти псарни прямо сейчас, подставив здоровье под удар. Завершите лучше чертёж левого фланга.

Мальчишка от такой неожиданной логики замер со слегка приоткрытым ртом. Пётр недоверчиво уставился на измятую записку, и в его детских глазах проступил искренний страх перед таинственной недугом. Цесаревич медленно опустил бумагу на стол и потянулся обратно к оловянному всаднику.

В комнате повисла звенящая тишина. Барон Остерман впервые за всё время медленно повернул к ней своё аскетичное лицо. Шеф дипломатии посмотрел на неё с глубоким, пристальным интересом, как на опасного игрока, в котором он внезапно разглядел умного противника.

Чтобы окончательно закрепить результат и не пустить великого князя к Долгорукову, Рита решила пойти ва-банк.

— Пётр Алексеевич, раз уж князь Иван Алексеевич так бережёт ваше здоровье и у крыльца застоялись ваши выездные кони, почему бы нам не перенести наш класс прямо туда? — ровно предложила она. — Покажите мне ваших собственных лошадей. Мы попробуем прямо на латыни собрать их в настоящий кавалерийский поход, как то предписывал маршал Вобан для авангарда.

Остерман у окна заметно нахмурился, и его веки недовольно дрогнули. Это была чистая, рискованная проверка её авторитета. Час латыни по регламенту Коллегии был официально окончен, и удерживать цесаревича силой наставница не имела права. Но Пётр, зажжённый новой игрой, восторженно подпрыгнул на стуле:

— Коней? На латыни в поход? — цесаревич радостно швырнул записку Ивана на стол и бросился к дверям, на ходу подхватывая треуголку. — Идёте скорее, Мария Дмитриевна! Я вам покажу моего вороного! Барон, мы на конюшню!

Они провели на царской половине конюшенного двора больше часа. Рита заставляла мальчика переводить команды седлания, удерживая его внимание чувствуя, как бегут драгоценные минуты. Время шло, а Иван Долгоруков всё это время сидел у крыльца в полном неведении, так и не дождавшись Петра. План изоляции фаворита пока работал безупречно.

Когда цесаревич наконец натешился, Рита, бережно поправляя складки своего повседневного платья, снова перехватила инициативу.

— Пётр Алексеевич, а ведь Наталья Алексеевна давеча горько плакала в своих покоях. Великая княжна сокрушалась, что любимый брат совсем позабыл её из-за вечных выездов на дальние псарни. Нехорошо это, ваше высочество. Ей одиноко.

Мальчик мгновенно смутился, его капризная нижняя губа виновато дрогнула. Подростковое упрямство уступило место чистой, детской привязанности к сестре.

— Плакала?.. — тихо переспросил Пётр. — Тогда идём к ней. Прямо сейчас.

В пахнущей полынью анфиладе великой княжны им тут же накрыли обед на троих. Наталья Алексеевна была несказанно рада этому визиту. Брат и сестра, истосковавшиеся по нормальной семье среди придворных интриг, без умолку щебетали, передавая друг другу блюда и звонко смеясь над проказами дворцовых пажей.

Рита сидела чуть поодаль, лениво помешивая ложечкой взвар. Внешне она сохраняла безупречное спокойствие, но внутри торжествовала. Её тактический расчёт полностью оправдался, зафиксировав колоссальную победу. Иван Долгоруков мог сколько угодно караулить у крыльца, но этот семейный круг теперь был для него закрыт.

«Ну что, Ванечка, умылся»?

***

Тёмный переход между залами Зимнего дворца тонул в глухих сумерках. Рита возвращалась к себе после затянувшегося обеда, и каблуки её атласных туфель мерно стучали по навощённому паркету. Внутреннее ликование оборвалось в секунду.

Из глубокой ниши у заколоченного окна внезапно вырос Иван Долгоруков. Рослый гвардеец преградил ей дорогу. От его расстёгнутого мундира явственно дохнуло конюшней и едким табачным дымом, а изо рта пивным перегаром. Смазливое лицо восемнадцатилетнего фаворита было багровым от дикой ярости, ведь он несколько часов бесплодно прождал великого князя у крыльца.

— Попалась, тварь византийская! — со зловещим придыханием прорычал Иван, нагло шагая к ней и загоняя в угол. — Думала, самая умная? Подговорила Петрушу? Из-за твоих бредней государь на охоту не поехал! Да я тебя прямо здесь...

Не успел он договорить, как его тяжёлая ладонь грубо метнулась к её лицу, уверенная в полной безнаказанности. Высокомерие фаворита, привыкшего, что все придворные дамы тают от его шёлковых кафтанов, требовало немедленной расправы над занудной наставницей.