Тускло мерцая в серых сумерках цеха перед ней лежала роскошная бриллиантовая парюра. Тяжёлое византийского типа колье, серьги и широкое запястье были усыпанны старинными камнями огранки «роза». Их чистый ледяной блеск буквально резал глаза. Но самым главным предметом, лежавшим в самом центре этого ювелирного безумия, был перстень.

Тот самый массивный, потемневший от времени серебряный перстень-печать Дмитрия Кантемира с двуглавым орлом. В щитке темнел крупный, мутный гранат, похожий на запёкшуюся кровь. Вся эта старинная роскошь дышала вековым прошлым.

Рита протянула руку. Пальцы замерли в миллиметре от камня — холодный металл манил, требуя немедленно проверить подлинность печати. Поддавшись иррациональному импульсу, Маргарита взяла кольцо и надела на безымянный палец левой руки. Этот жест ломал границы разумного.

Перстень сел идеально, будто всегда там и был.

И в ту же секунду гранит под её кожей полыхнул яростным, нестерпимым багровым огнём. Рита коротко вскрикнула, но звук мгновенно застрял в её горле. Воздух в цехе стал густым, как клей. Пол под ногами резко, страшно провалился вниз, увлекая её сознание в ледяную, оглушающую черноту сквозь три столетия.

Сознание возвращалось медленно. Оно накатывало мучительными, липкими толчками. Рита попыталась сделать привычный глубокий вдох, но воздух намертво застрял в груди. Он столкнулся с глухой преградой. Лёгкие горели так, словно их до самых краёв засыпали сухим речным песком. Во рту было невыносимо горько. Въедливый, удушливый вкус уксуса мешался с какой-то прогорклой гарью. Этот запах буквально выжигал гортань при каждой попытке вдохнуть глубже.

Вместе с тем, тело ощущалось совершенно чужим. Оно казалось громоздким и пугающе тяжёлым, будто его налили сырым, остывающим свинцом. Маргарита попыталась коснуться ремешка кожаных часов на левом запястье. Вот только рука не поднялась. Тело сковывала сорочка. Она намертво облепила рёбра, мешая расправить грудную клетку. Рита судорожно повела плечом. Грубое полотно натянулось, безжалостно царапая кожу на ключице.

Вялые мысли ворочались в голове неохотно. Они с трудом пробивались сквозь плотный, липкий туман.

«Что за чертовщина? Где я? В какой больнице?.. Потапов, твою мать, неужели связные австрийские подстроили аварию?.. На заводе ведь был какой-то газ...»

Или это наркоз такой чудовищный после операции? Да нет, в нормальных клиниках Вены не может так нести гарью. Из-за этого во рту невыносимо горько. Удушливый вкус мышьяка с какой-то кислой гадостью.

Рита попыталась приоткрыть веки. Ресницы крепко слиплись, видимо от слёз. Сквозь узкую щёлочку она сумела разглядеть лишь высокий, темнеющий в вышине потолок. На нём угадывались остатки некогда богатой, но изрядно закопчённой лепнины. На стенах проступали смутные очертания тяжёлых портьер. Под ней была не жёсткая больничная койка, а огромная, глубокая перина. Вокруг царил странный, зловещий полумрак. Он был густо разбавлен чадным дымом сальных свечей. От них невыносимо несло. Сквозь тяжёлый, настойчивый стук пульса в ушах до неё вдруг донеслись монотонные звуки.

Совсем рядом, буквально у изголовья, кто-то мелко и судорожно всхлипывал. Это были глухие женские причитания. Незнакомка то и дело шуршала чем-то жёстким и плотным. Этот монотонный шорох напоминал трение старых рогож или сухих крахмальных простыней.

— Упокой, Господи, душу рабы твоей… — донёсся сквозь плач высокий, певучий девичий голос. Он коверкал слова на непривычный, почти церковный манер. — Не оставь, Владычица, сироток молдавских… Угасает ведь княжна, совсем горячая, как уголь в печи… Лекари немецкие только кровь зазря перевели, ироды…

Рита нахмурилась. От дикого, нараставшего беспокойства судорожно дёрнулся угол рта. По всей видимости, болезнь ещё держала тело — попытка закричать и потребовать объяснений провалилась. Скованный речевой аппарат выдал лишь сухой, сиплый хрип.

«Какая княжна? Про кого она говорит? Каких ещё Молдавских?»

Рита попробовала сглотнуть, но в горле словно провернулся раскалённый нож. Физиологический ужас накатил мгновенно. Спина покрылась липким, холодным потом. Пальцы левой руки судорожно сжались, сминая простыню. На безымянном пальце она вдруг почувствовала непривычную, давящую тяжесть крупного кольца.

«Перстень… Тот самый, из холстины на заводе. Я ведь его надевала. Значит, я всё ещё там? Без сознания, на бетонном полу под Лизингом? А это бред? Обычный бред от шока или токсического отравления? Надо проснуться».

Маргарита сделала судорожный рывок, пытаясь выплыть из этого кошмара, но тело лишь глубже погрузилось в вязкую перину.

Она изо всех сил зажмурилась. До багровых кругов перед глазами.

«Проснись! Ну же. Это просто затянувшийся обморок».

Она попыталась резко вскинуть голову, но тело намертво сковало свинцовой тяжестью. Воля уходила на то, чтобы просто шевельнуть пальцем. Натуральный, липкий страх парализовал сознание. Время словно замедлилось, превратившись в густую патоку. Рита снова судорожно повела левой кистью. Плотное полотно простыни зашуршало под ладонью.

Шорох на постели не остался незамеченным. Всхлипывания у изголовья резко прекратились.

— Батюшки… — простоватая на вид девушка испуганно отшатнулась, причём её тяжёлая шерстяная юбка с глухим шумом задела край кровати. — Княжна матушка! Живая али как?

Рита со свистом выдохнула сквозь сухие, потрескавшиеся губы. На лбу выступила холодная испарина. Глаза оставались закрытыми, тем не менее пальцы левой руки продолжали судорожно дёргаться, сминая влажную ткань. Круглолицая румяная девка вскрикнула громко и истерично.

— Припадок! Опять припадок лихорадочный! Бес вселился! — девка с грохотом уронила какую-то посудину. Вода с тихим плеском разлилась по полу.

Шаги её мгновенно стихли за дверью. Рита осталась в тишине. Голова раскалывалась, пульс бил в виски.

«Надо встать. Камера в шве куртки. Диктофон. Где рюкзак?»

Ланская попробовала нащупать привычную молнию кожанки, но пальцы скользили только по мокрому, горячему льну ночной сорочки. Вырез душил, стягивал горло.

Вдруг в коридоре раздался тяжёлый, уверенный топот сапог. Скрипнули несмазанные петли. Дверь распахнулась, причём от резкого сквозняка свечи на столе разом замигали, наполняя комнату едким запахом гари.

«Свечи? Где электричество»?

— Померла? — раздался грубый, низкий мужской голос. Говорили по-русски, но как-то странно, с тяжёлым, тягучим южным акцентом.

«Я что же у соотечественников? Или меня каким-то образом перевезли в Россию»?— растерянно размышляла Рита.

— Не знаю, Костяра. Лекарь сказывал, что до утра не протянет, — отозвался второй голос, тоже мужской и какой-то скрипучий. — Гляди, совсем белая лежит. Скоро преставится, сердечная… Скорее бы уже. Нам недоимки в Сенат везти, а тут с покойницей возиться.

Маргарита замерла. Внутренний аналитик мгновенно включился, несмотря на лихорадочную немощь.

«Костяра? Костя? Мой Костя? Нет, голос совершенно чужой. Слишком мужицкий. И какой ещё Сенат?»

Тяжёлые шаги приблизились к постели. Пахнуло мокрой шерстью, кислым вином и дегтярным табачным дымом. Рита приоткрыла веки сквозь пелену ресниц и обомлела. Мужчины, нависшие над кроватью, обладали броской южной красотой. Впрочем, скорее не красотой, а порочным, притягательным обаянием, которое обычно достаётся лишь итальянским миллиардерам из книг и актёрам.

Тот, которого назвали Константином, был довольно молодым, высоким, подтянутым, с породистым тонким профилем и густыми, вьющимися смоляными волосами. На нём был, что очень странно, старинный тяжёлый кафтан из зелёного сукна, что выгодно подчёркивал разворот его плеч. Второй — Матвей — казался чуть старше, был ниже и коренастый. При этом имел ещё более широкие плечи и скулы с волевым подбородком, рассеченным глубокой ямкой, и жёсткими, прямыми чёрными волосами. В его карих глазах горел опасный, дерзкий огонёк азартного игрока. При всём том, что оба брата обладали притягательной внешностью, их лица сейчас кривила невольная, едкая тревога.