— Куда это ты лезешь, Матвей? — недовольно прикрикнул младший. — Остынь! С живой ещё барыни знаки снимаешь!

— Да ладно тебе, Коська, — проворчал Матвей. — Она считай уже Богу душу отдала. Эдакие рубины в могиле ни к чему, чистый убыток. Гляди, как перстень отцовский на пальце горит. Цыгане эти подорожные камни с руками оторвут. Нам деньги нужны на судейские пошлины, а Машка папкины сокровища при себе держит.

Рита почувствовала, как чужая грубая ладонь упёрлась в её пальцы. Матвей с силой потянул серебряный перстень с гранатом на себя. Металл больно царапнул по сухой коже. Физическая боль подействовала как разряд тока. Шок выбил остатки парализующего недоумения. Её воля рванулась наружу, ломая лихорадочные оковы.

«Мои вещи. Мои улики. Моё расследование. Вон отсюда!»

Маргарита резко открыла глаза. Огромные, тёмные омуты полыхнули яростным, нечеловеческим гневом. Она судорожно дёрнула руку, пряча левую кисть под мокрое одеяло, подальше от крупных пальцев Матвея. Сработал защитный рефлекс. В её сознании всё ещё билась чёткая мысль, завязанная на недавней венской катастрофе:

«Холстина… Парюра. Их надо из Вены вывезти в Россию. Это моя улика».

Матвей отшатнулся, едва не потеряв равновесие, лицо его перекосило от глубокого, суеверного изумления. Рита попыталась приподняться на локтях. Полотняная сорочка натянулась на груди. Горло перехватило.

— Кто?.. — судорожно, со страшным, свистящим хрипом вылилось из её рта. Лёгкие протестующе отозвались болью. — Вон!..

Матвей с глухим стуком привалился спиной к дубовой прикроватной стойке, причём его короткие пальцы в панике прошлись по резному дереву. Он тяжело со свистом задышал, разинув рот от дикого ужаса.

Константин тоже побледнел. Его холёное, вытянутое лицо вмиг покрылось испариной. Он судорожно, трясущейся рукой схватился за рукоять своей короткой шпаги, но вытащить клинок так и не сумел.

— Бес... — хрипло выдохнул Матвей, пятясь к выходу. — Костяра, гляди на неё! Очи-то какие безумные, чисто волчица! На бесовском языке хрипит! Покойник-отец её перед кончиной проклял, вот оно наружу и вышло!

Его брат не стал спорить. Он резко, с силой крутанулся на каблуках, и братья в панике бросились вон из покоев, давя друг друга в узком проёме. Это было бы даже забавно, если бы не вся эта бредовая ситуация.

Массивная дубовая дверь с оглушительным, пушечным грохотом захлопнулась за ними. Скрипнул засов. Маргарита обессиленно рухнула обратно в глубокую, пахнущую полынью перину. Сердце колотилось в груди как бешеное. В висках пульсировала тяжёлая, дробная боль. Внутреннее напряжение требовало привычных, рутинных действий для фиксации реальности, но руки не слушались.

Она замерла, нервно кусая губу. Ладонь была не её. Вместо привычных, коротко остриженных ногтей репортёра она увидела длинные, смуглые, изящные пальцы с идеальными миндалевидными ногтями. Кожа была непривычно гладкой, холёной. Серебряный перстень Дмитрия Кантемира сидел на безымянном пальце плотно.

Рита похолодела. Натуральный, физиологический ужас сковал её изнутри. Она судорожно потянула вырез мокрой полотняной сорочки вниз, заглядывая себе за пазуху. Грудь под грубым льном была пышной, тяжёлой, совершенно незнакомой. Это не её единичка. На плечо упала длинная, толстая, иссиня-чёрная коса.

«Это не наркотики...»— мысль пробила мозг ледяной иглой, а изо рта вырвался короткий, задушенный всхлип. —«Это вообще не моё тело... Я... Кто я?»

Рита лежала без движения, прислушиваясь к тому, как внутри её новой объёмной грудной клетки испуганно бьётся чужое сердце. Оно стучало редко, тяжело словно ворочалось в густом масле. Внутренний расчёт, несмотря на лихорадочный туман, упрямо пытался собрать воедино осколки реальности. Растерянность сейчас была совершенно не кстати.

«Спокойно, Ланская. Задави этот панический марш. —Маргарита попыталась размышлять последовательно.— Если это не галлюцинация и не бред под наркозом, выходит… Что же выходит?..»

Скользкий холодок всё равно проскочил по позвоночнику.

«Я застряла в чужой бабьей шкуре. Причём на дворе глубокая, какая-то плохо пахнущая осень, а не мой цветущий май. Из чего следует… ситуация дрянь».

Она предприняла попытку перевернуться на бок. Однако это простое рутинное действие потребовало от неё колоссального напряжения всех сил. Плотная, липкая от пота сорочка намертво облепила рёбра. Грубое полотно с неприятным скрипом натянулось, безжалостно врезаясь в кожу подмышками.

Маргарита хмурила брови, кусала губы, но чужие мышцы оставались вялыми, ватными, точно налитыми сырым свинцом. Лёгкие протестующе отозвались сухим, прерывистым кашлем. Шок и слабость окончательно парализовали тело. Пришлось со стоном уткнуться лицом в мокрую, пахнущую сухим воском подушку. Хотелось расплакаться от чужого бессилия, но всё же Ланская не могла позволить себе такую роскошь. Теперь ей жизненно необходима была информация. Потоки информации.

Пока она лежала и нащупывала опору, за дверью снова раздался быстрый, семенящий топот. Тяжёлый засов скрипнул с противным, ржавым визгом. В покои влетела давешняя девка с круглым лицом, которая по всей видимости была в этом доме служанкой. В руках она бережно, трясущимися пальцами держала пузатую серебряную миску, от которой шёл густой пар. Потянуло разваренной репой и кислыми щами. Увидав, что больная лежит с открытыми глазами, девка всплеснула руками, из-за чего горячая жижа едва не пролилась ей на руки.

— Батюшки… пресвятая Богородица, истинное чудо! — запричитала она, падая на колени прямо у кровати. Её круглое раскрасневшееся лицо было залито слезами. — Ожила! Ожила ведь, княжна голубушка, агнец величавый! А Константин с Матвеем, ироды, уж скликать попа удумали, шельмы!

Девка вдохновенно причитала. А сама-то уж не смотрела в сторону Риты, которая от всей этой неожиданно свалившейся информации хмурилась.

— Я и впрямь батюшке вашему, ежели бы жив был, пала бы, — продолжала бурчать на повышенных тонах служанка. — А теперь хоть князю Голицыну поклонюся, всё скажу, как братья над сестрой изгалялись, пока вы в жару беспамятная валялись!.. Молилась я, всю ночь у иконы Казанской стояла, вымолила сердечную…

Маргарита смотрела на неё тяжёлым, немигающим взглядом, переваривая этот поток старомодного лепета. Девка говорила быстро. Её округлый говор казался Рите архаичным, её слова складывались в смутные, пугающие смыслы. Она медленно, преодолевая сопротивление онемевшего языка, разжала иссушенные губы. Её рваный голос прозвучал как шелест сухой травы:

— Как… как ты меня назвала?

Служанка посерела, уставившись на неё в неподдельном изумлении. Она торопливо поставила миску на прикроватный столик. Девка прижала ладони к груди, судорожно крестясь.

— Так княжной, кормилица вы наша! Княжной Марией Дмитриевной!.. Аль не признала меня, барыня? Я ж Акулина, девка твоя дворовая, из дмитровской вотчины Кантемиров с вами приехавшая! — Служанка ещё усиленней принялась креститься. — Господи, неужто лихорадка тебе разум начисто отшибла?.. Лекарь ведь сказывал, что горячка болотная мозг сушит…

У Риты внутри всё заледенело. Хваткий ум расследователя зафиксировал эту глубокую, невыносимую тревогу, несмотря на её привычку просчитывать любые форс-мажоры.

«На руке до сих пор кольцо Дмитрия Кантемира...»

Кантемир... Мария Дмитриевна Кантемир. Восемнадцатый век. Если хотите, это был крах. Журналистская память упрямо поднимала архивы: Мария была одна. Та самая дочь молдавского господаря, фаворитка Петра Великого. Та, что должна была родить царю наследника, но разродилась мёртвым младенцем — на усладу Екатерине и Меншикову. В таком случае, какой сейчас год? Впрочем...

«Вдруг Пётр ещё жив? Вдруг я сейчас его любовница, и Тайная канцелярия спит и видит, как сослать на плаху?»

От этой страшной догадки Рита задохнулась. Настоящий, физический вакуум вокруг неё превратился в глухую ловушку. Физиологическая реакция на этот чудовищный ментальный сдвиг накатила мгновенно. Спина покрылась холодным, липким потом. Рита заставила себя распахнуть веки чуть шире преодолевая режущую боль от тусклого света свечи, и попыталась осмотреть комнату. Каждая вещь вокруг неё дышала дремучей архаикой, полностью исключающей современный мир.