— Так Антиошка-то, князь младший, из комнат своих не кажет носа, барыня! Всё над книжками своими сохнет, чернилами ладони измазал, стихи на латыни так и строчит. Ему до хозяйства дела нет, покойник-то государь его не жаловал, вот он и загородился, прости Господи. Восемнадцатый годок всего в августе пошёл, отрок ещё, что с него взять…

«Семнадцать лет, — мысль Риты зафиксировала цифру с точностью рабочего блокнота. — Подросток. Почти совершеннолетний по здешним меркам, пускай и поэт. Хм, а ведь по всему выходит, что я для них — старшая сестра. Это в корне меняет иерархию. Век сословный, семейный, и старшинство женщины, тем более бывшей фаворитки, имеет вес. Придётся бить старших их же картами».

— Ступай, — Рита повела подбородком в сторону двери. — Зови Константина.

Акулина торопливо засеменила вон, шурша юбками. Ожидание затянулось на добрых десять минут. Наконец, несмазанные петли противно заскрипели.

В спальню вошёл Константин. Он выглядел безупречно и породисто. Высокий, с точёным профилем и густыми, вьющимися смоляными волосами, он казался точной копией самой Марии, вот только его идеальное лицо сейчас портила надменная гримаса. Тяжёлый кафтан из зелёного сукна сидел на нём плотно, подчёркивая разворот плеч, но ладони князя упорно дрожали в широких обшлагах. В его тёмных, миндалевидных глазах мешались глухая злость, тревога и суеверный страх перед «ожившей» сестрой.

— Матвей-то где? — первой нарушила тишину Рита. Её голос прозвучал рвано с резкими, холодными интонациями Марджори.

— Уехал Матвей, — Константин сделал осторожный шаг вперёд. Он нарочно перекинул плащ через плечо, словно ворот кафтана давил ему на горло. — На Васильевский остров, к светлейшему князю Меншикову поскакал. Дело у нас... спешное. А ты, сестра, гляжу, оклемалась? Акулина-то орала, что в тебя бес вселился. Насилу уняли девку.

Маргарита цинично усмехнулась, и бровь ей дёрнулась вверх. Она плавным движением вытащила левую руку из-под перины и демонстративно положила её на бедро. Крупный гранат на перстне Кантемира тускло полыхнул в сером утреннем свете, поймав на себе яростный, алчный взгляд брата.

— Бес, говоришь? — Рита умышленно растягивала слова, стараясь контролировать синтаксис эпохи. — Нет, братец. Горячка отступила. А вот память… память вернулась. И я очень хорошо помню, как кто-то вчера у моей постели кольцо отца снимать удумал. Нехорошо, Константин. Мы ведь благородные люди, а не воры ночные. Стало быть, земли дмитровские вам Меншиков отписать грозится? Долги, значит, у вас в Сенате? Каковы ваши шансы оправдаться, сударь?

Князь Константин от такой прямой, наглой атаки буквально опешил. Его точёное лицо вмиг пошло неравномерными красными пятнами, а пальцы судорожно вцепились в серебряную рукоять шпаги. В его системе координат старшие сёстры, едва встав со смертного одра, должны были плакать, просить святой воды и подчиняться воле мужчин, а не швыряться жёсткими вопросами о долгах в Сенате. В его глазах закипел один сплошной, неразбавленный гнев.

— Да как ты смеешь, Машка! — Константин повысил голос, причём его пальцы побелели на эфесе. — Отец умер, мы тут с Матвеем из сил выбиваемся, чтобы имя Кантемиров в грязи не утопить, а ты перстень отцовский зажала и чахнешь над ним! Этот перстень ростовщикам отдать надо, чтобы недоимки покрыть! Нам Меншиков всю глотку перегрызёт, ежели к ноябрю золото не привезём! Мы наследники, нам и решать!

Рита не отступила ни на миллиметр. Она лишь крепче сжала пальцы на простыне, чувствуя, как внутри закипает привычное желание едко ответить.

«Ишь, как запел, красавец. Долги у них, а виновата я», — холодная мысль зафиксировала его панику.

— Ну уж нет. Перстень останется у меня. Это воля отца. А Меншиков... Меншиков подождёт. Если вы, братец, ещё раз посмеете протянуть руки к моим вещам, я сама найду способ поговорить со светлейшим. И поверь, Константин, этот разговор вам очень не понравится. Вон из моих покоев.

Константин застыл, тяжело дыша. Он смотрел на неё с дикой ненавистью, но новый, ледяной взгляд старшей сестры заставил его отступить. Долги давили на него, требуя золота, но рисковать он не решился. Он хлопнул дверью так, что лампада у иконы жалобно звякнула.

Маргарита осталась одна, тяжело выдыхая и чувствуя, как ладони её снова стали мокрыми от напряжения. Первый раунд был за ней.

Лихорадочный туман окончательно рассеялся, уступая место ледяной, трезвой злости. Рита сидела, откинувшись на подушки. Её ладони всё ещё слегка дрожали, а в висках стучала мелкая, нудная боль.

Маргарита осмотрелась. Каждая вещь в этой огромной спальне незнакомого дома дышала такой дремучей, неповоротливой архаикой, что внутри закипало привычное желание защититься от этой неизвестности привычным репортёрским цинизмом.

«Надо начать хотя бы с элементарной разведки по открытым источникам. Если уж я застряла здесь, то обязана добыть любые печатные материалы. Газеты, указы, официальные бумаги этого чёртова века. Нужно понять, какие активы и риски остались за стенами этой усадьбы».

Рита поправила тяжёлую, иссиня-чёрную косу, лёгшую плотным колоколом на плечо, и повернула голову к Акулине. Девка топталась у прикроватного столика, усердно полируя ушко серебряной чернильницы.

— Акулина, — позвала Рита. Её тихий голос прозвучал непривычно резко, со строгим нажимом Марджори. — Принеси мне… ведомости. Бумаги из кабинета покойного… батюшки. Или из комнат братьев выкради. Любые печатные листы, указы, газеты. Немедля.

Служанка от неожиданности выронила ветошь, и та с глухим стуком упала на паркет. Круглые брови девки удивлённо взлетели вверх, а лицо пошло пунцовыми красными пятнами от неподдельного испуга.

— Батюшки, княжна матушка… — испуганно прошептала девка, судорожно крестясь на тёмную лампаду в углу. — Да зачем же тебе бумаги-то эти сухие? Лекарь немецкий строго-настрого наказывал глаза не сушить, покой блюсти! Князь Матвей Дмитриевич, ежели узнают, что в их сиятельства бумагах рылись, мне ж косы-то начисто повыдергают…

— Принеси, я сказала, — перебила её Маргарита, и её взгляд стал холодным, как арктический лёд. — Тайно принеси, в обход братьев. И поспешай.

Акулина совсем сжалась и торопливо засеменила вон. Ожидание затянулось на пятнадцать минут. Чтобы хоть как-то удержать внутренний баланс, её левая рука неосознанно рванулась к правому запястью — пыталась привычно дёрнуть пряжку швейцарских часов. Тонкие пальцы наткнулись на пустоту кружевного манжета.

«Гадство, где мои вещи?» — внутри заворочалось глухое, изматывающее раздражение. Но Рита прекрасно понимала, что здесь её вещей быть просто не может.

Наконец, ржавый засов двери противно скрипнул. В спальню скользнула Акулина, прижимая к груди грязный холщовый мешок, от которого густо пахнуло мокрой рогожей и мышами. Девка испуганно оглянулась, вытряхнула его содержимое прямо на пышную перину Марии и тут же отступила к дверям, точно побитая собака.