Обратный путь во фрейлинский корпус Западного крыла казался совсем недолгим. Возбуждённый, весёлый ор мальчишек, летевших на лошадях впереди саней, постепенно отдалялся, затихая в вечерних сумерках Петербурга. Маргарита сидела в экипаже вместе с великой княжной Натальей Алексеевной, зябко кутаясь в соболью шубу. Воздух заметно свежел, небо над Невой окрасилось в глубокий чернильный цвет, а под полозьями саней глухо и мерно поскрипывал замёрзший наст.

Наталья Алексеевна долго молчала, задумчиво разглядывая пушистый мех своей накидки. Видно было, что девочка переполнена мыслями после бурного дня на Царицыном лугу. Наконец, когда верховые пажи ускакали далеко вперёд, великая княжна осторожно придвинулась ближе к Рите и тихо, заглядывая ей под меховую шапку, спросила:

— Мария Дмитриевна... Скажите мне, только по совести. Вы... вы согласитесь? Если Иван взаправду в Сенат и к братьям вашим сватов зашлёт, как прилюдно грозился?

Рита невольно вздохнула, чувствуя, как в груди снова зашевелился тяжёлый отголосок утренних потрясений. Она ласково посмотрела на взволнованную девочку.

— Отчего вы об этом спрашиваете, Наталья Алексеевна? — мягко отозвалась она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Князь Иван сегодня просто изволил увлечься зимним куражом. Мальчишкам на морозе свойственно бахвалиться и говорить лишнее, дабы показать кавалерскую удаль перед великим князем.

— Нет, он не бахвалился, — упрямо покачала головой великая княжна, и в её глазах мелькнула совсем не детская проницательность. — Иван смотрел на вас так, словно во всём мире больше ни единой души нет. Пётр глупый, смеялся, а мне вот вовсе не до смеха было. Долгоруков ведь фаворит брата, старые князья из-за его речей такую бурю поднимут, что весь двор на уши встанет. Да и вы сами... вы ведь так сильно сжали его руку. Поди, смутились от такой нечаянной дерзости на глазах у всех господ?

Рита собиралась ответить, подобрать правильные, осторожные слова, дабы успокоить девочку, как вдруг её взор упал на облучок. Она приметила, что Мишель, сидевший к ним спиной, подозрительно притих. Парень нарочито медленно поправлял вожжи, слегка подавшись назад и явно «грея уши», ловя каждое слово из их разговора. На его пухлых щеках под собольей шапкой даже проступил хитрый, любопытный румянец.

Рита мгновенно замолчала, легонько коснувшись пальцами рукава великой княжны и кивнув в сторону кучера. Наталья Алексеевна сразу всё поняла. Девочка забавным образом надула губы, подражая строгости старших статс-дамочек, и подчёркнуто громко перевела речь на вечерний чай и угасающую государыню.

Лишь когда сани наконец замерли у парадного крыльца и Голицын, картинно поклонившись, упорхнул помогать лакеям распрягать вороных, великая княжна Наталья Алексеевна задержалась на подножке экипажа. Она обернулась к Рите, её лицо в свете дворцовых факелов казалось совсем бледным и трогательным.

— А знаете, Мария Дмитриевна... — тихо, с щемящей искренностью обронила девочка, ловя её руку. — Иван мне раньше совсем не нравился. Спесивый был, наглый, всё с братом моим по кабакам Немецкой слободы околачивался. Но сегодня... сегодня он был очень мил. Так оберегал вас, ковром укутывал. Ежели бы всякий кавалер так свою даму чтил, на этом дворе и жить было бы не страшно.

С этими словами великая княжна легко вспорхнула по ступеням, скрываясь за тяжёлыми дверями фрейлинского корпуса. Рита осталась стоять на морозе, глядя ей вслед, а внутри неё с новой силой заныла оставленная Лёвенвольде заноза — этот влюблённый мальчик Иван был готов ради неё сжечь весь мир, а холёный прибалтийский граф просто поигрался её сердцем.

Едва Рита переступила порог своих покоев, как навстречу ей коршуном вылетела Акулина. Увидев покрытый белой ледяной коркой тёмно-синий шёлк юбок, забившийся под воротник талый снег и мокрые насквозь перчатки, служанка испуганно всплеснула руками и залилась громкими причитаниями на всю прихожую:

— Ох, матушка моя, княжна Мария! Да что ж это за напасть такая! Вся мокрая, холодная как ледышка! Давеча ведь только в беспамятстве, в яростном жару металась, спинушка едва затягиваться стала, а ты опять на лютый мороз побежала, с мальчишками в сугробах валяться! Упаси Господь, упаси, лихорадка же воротится!

Рита её почти не слышала. Прямо из прихожей её взгляд пригвоздило к лакированному бюро. Там, тускло белея в вечерних сумерках комнаты, лежал плотный, туго свёрнутый конверт.

Рейнгольд. Его личный лакей доставил бумагу, пока её не было во дворце.

Внутри у Риты всё мгновенно перевернулось, а в животе снова завязался тот самый тяжёлый, ледяной комок. Зачем? Зачем он снова написал ей? Они же только на рассвете, там, на обледенелом причале Галерной гавани, всё решили! Прозвучали его жестокие, хлёсткие слова, мосты были сожжены, и она прямо объявила ему о своей чистой, звенящей ненависти. Что этому прибалтийскому лису нужно от неё теперь? Неужто его холёное вельможное тщеславие не смогло пережить пощёчины и её безумного смеха? Или шпионы уже донесли ему, как Иван прилюдно звал замуж на глазах у цесаревича?

Рита стремительно подошла к бюро и рывком схватила письмо. Пальцы дико задрожали. Она зло, до хруста бумаги сжала плотный конверт в кулаке, сминая сургучную печать, и уже замахнулась, чтобы с размаху швырнуть его в тлеющий огонь камина. Но в последний момент рука застыла. Разжать пальцы и выпустить письмо она не смогла. Сердце колотилось у самого горла частыми, оглушительными ударами, к глазам упрямо подступали горячие, злые слёзы, а в груди разлилась такая невыносимая, щемящая боль от этого предательства, что дышать стало трудно.

— Готова бадья-то, Акулина? —глухим шёпотом спросила она, пряча измятый конверт под шерстяной платок на кресле.

— Готова, матушка, готова, пар так и валит, — суетилась служанка, помогая ей расстёгивать бесчисленные пуговицы промокшего платья.

Маргарита зашла в купальню и погрузилась в глубокую, нагретую бадью. Горячая вода, пахнущая целебными травами, обжёгши кожу, мгновенно окутала её замёрзшее тело. Но это физическое тепло не принесло покоя её мечущимся мыслям. Обида и ярость клокотали внутри с прежней сокрушительной силой. Рита не выдержала — она принялась исступлённо, с дикой злостью бить руками по воде, поднимая вееры горячих брызг и вымещая на брызгах всю свою беспомощность перед этим невыносимым, удушающим чувством к Лёвенвольде. Напоследок она зажмурилась и с головой нырнула под воду, уходя в глухую, тёплую бездну.

Под водой, в звенящей тишине, на неё обрушился целый рой мыслей. Маховик интриги закрутился слишком быстро. До рассвета ей казалось, что она победила, заперев безопасность братьев замком Меншикова. Но теперь, после прилюдного, фанатичного признания Ивана у её ног, весь её выверенный план снова трещал по швам. Старые Долгоруковы, узнав о выходке сына, сотрут её в порошок. Меншиков решит, что она переметнулась на сторону противоборствующих ему бояр. А в комнате на бюро её ждёт неоткрытое письмо человека, которого она должна была ненавидеть, но чьё присутствие по-прежнему выжигало её душу дотла. Ей нужно было вынырнуть и принять новое, холодное решение.

С того сумасшедшего дня на Царицыном лугу незаметно пронеслось несколько дней. Дворцовый круг замер в обманчивом, звенящем бездействии, словно затянутый густым невским туманом. Императрица Екатерина Алексеевна больше ни разу не звала Риту к себе в спальню, и этот покой пугал сильнее любой опалы. За Сербаном и Антиохом никто не приходил — указ Военной коллегии о кавказской ссылке лежал под сукном, намертво заблокированный железной рукой Меншикова.

Рейнгольд больше не писал. Маргарита всё-таки сожгла ту измятую субботнюю записку, так и не сломав восковую печать, и теперь на её бюро не появлялось ни единого клочка плотной бумаги с его личным гербом. Граф словно растворился в дворцовых галереях, вернув себе маску недосягаемого камергера. Иван Долгоруков тоже вдруг внезапно пропал из виду, начисто исчезнув со всех фрейлинских орбит — Рита понимала, что старый князь Алексей Григорьевич наверняка знатно навтыкал сыну за его прилюдное, фанатичное предложение руки и запер гвардейца под домашний арест, спасая помолвку с Шереметевой.