Тишину в санях разорвал тихий, робкий голос Натальи Алексеевны. Двенадцатилетняя девочка долго кусала губы, перебирая пальцами мягкий мех муфты, и наконец решилась на этот разговор.

— Мария Дмитриевна... Скажите мне под секретом... То, что Иван Долгоруков у горы во весь голос кричал... Неужто это взаправду? Неужто он подал прошение о венчании? И про... про дитя. Это правда?

Рита даже бровью не повела, удерживая на лице вежливое спокойствие, хотя внутри всё болезненно сжалось от жгучей досады.

— Князь Долгоруков совершил сущую глупость, ваше высочество, — ровно и холодно отрезала она, заглядывая в обеспокоенные глаза девочки. — Он повёл себя как нахрапистый мальчишка, который не знает правил приличия. Я не знаю, что ему в пьяном угаре привиделось после его кабацких охот, но никакого ребёнка нет и быть не может. Извольте даже не думать об этом.

— Но старый князь Алексей Григорьевич в гневе страшном будет, если узнает, — Наталья испуганно подалась вперёд, перехватывая её руку своей тонкой ладонью. — Я ведь помню, как он на куртаге на вас смотрел... Мария Дмитриевна, мне так страшно за вас! Ежели вас из-за Ивана в монастырь ушлют?

Рита почувствовала, как к горлу подступает тёплая волна благодарности к этой испуганной девочке. Она бережно, уверенно сжала её пальцы, выстраивая в голове трезвый план завтрашних действий.

— Ничего не бойтесь, Наталья Алексеевна, — тихо, но с железной уверенностью произнесла она. — Ни в какой монастырь я не поеду, и замуж не собираюсь. Извольте выкинуть сии дурные мысли из головы.

Наталья Алексеевна послушно закивала, успокаиваясь под её уверенным взглядом, а Рита заново отвернулась к дороге, слушая мерный скрип полозьев. В ней самой такой уверенности не было.

Едва открытые сани затормозили у занесённого снегом крыльца фрейлинского корпуса, Рита, не дожидаясь лакеев, рванула от себя тяжёлую дверцу. Удерживая идеально прямую осанку перед притихшими девицами, она плавно, без единого намёка на панику взошла по парадной лестнице. Но стоило ей переступить порог собственных покоев и запереть за собой массивный дубовый засов, как маска вежливого спокойствия мгновенно разлетелась в щепки. Внутри всё клокотало от злой, раскалённой ярости.

Сербан уже ждал её, вальяжно раскинувшись в кресле у камина и лениво покручивая в пальцах фарфоровую чашку после своей тайной городской поездки с Головкиной. Стоило ему поднять глаза и увидеть мертвенно-бледное лицо сестры, как его ехидная ухмылка тут же погасла.

Тут Риту сорвало окончательно. Накопленный за день липкий позор, страх перед монастырём и дикая, эгоистичная глупость белокурого фаворита вышибли из её головы всю барочную словесную вязь. Она полностью перешла на хлёсткую речь человека из будущего, начисто позабыв про фрейлинские политесы.

— Ты вообще понимаешь, Сербан, в какой эпический, деструктивный ад нас только что затащил этот пубертатный имбецил?! — яростно закричала она, срываясь на хрип.

Схватив со стола массивный латунный подсвечник, она со всей силы швырнула его в стену. Металл со страшным грохотом ударился об угол, оставив глубокую вмятину, и отлетел на паркет. Сербан знатно опешил, даже не пытаясь подняться с места и лишь провожая глазами летящие вещи.

— Этот токсичный придурок Долгоруков сегодня поутру подал официальное прошение Екатерине о венчании! — Рита заметалась по спальне от стены к стене, судорожно хватаясь руками за голову, пока полы её синего платья взметали пыль. Её мозг журналиста из двадцать первого века буквально взрывался от этого абсурда. — Старый князь от этой новости первый в осадок выпадет! Это личная, шизофреническая инициатива самого Ваньки, у которого гормоны напрочь перекрыли инстинкт самосохранения! Он решил, что может единолично приватизировать мою жизнь! А на горе, прямо при цесаревиче, при Шереметевой, при всём моём салоне этот наглый мальчишка во весь голос выставил этот бред, что я якобы ношу его дитя! Весь «Молодой круг» теперь в курсе! Кабинет министров завтра эту бумагу прочитает, старый Долгоруков нас уничтожит, или Меншиков сошлёт на каторгу. Это же полный финиш, Сербан! Нас тупо ликвидируют до захода солнца из-за его фанатичной эгоцентричности!

Она рывком сдёрнула со стола тяжёлую скатерть, отправляя на пол чернильницу и стопку чистой бумаги. Чёрные брызги веером разлетелись по ковру, но Рите было плевать. Агрессивная экспрессия требовала выхода.

Сербан, переварив это пророчество, мгновенно посерьёзнел. Из его глаз исчезло последнее ехидство, уступая место мрачной сосредоточенности мужчины этого сурового века. Он медленно поднялся, подошёл к беснующейся сестре и крепко перехватил её дрожащие запястья, останавливая этот безумный погром. Брат шумно перевёл дыхание, посмотрел на устроенную в комнате разруху и глухо произнёс:

— Я половины из твоих странных слов не понял, Машка... Словно латынь у тебя какая-то изломанная. Но главное я вынес: бумага Ваньки Долгорукова — это наша верная смерть, и завтра её читать никто не должен.

Он крепче сжал её руки, заставляя Риту замереть и часто, прерывисто задышать.

— Уймись, дворец разбудишь. Трезвый ум включай, ведьма. Ты сама говорила, что до рассвета далеко. Бумагу Кабинет ещё не видел.

Рита силой заставила себя вернуться в рабочее состояние. Яростный туман в голове начал постепенно рассеиваться, уступая место холодному, прагматичному расчёту. Она вырвала руки из его хватки и хмуро уставилась на брата.

— В воскресенье ведь канцелярии закрыты? Макаров или дежурный камергер приняли прошение, но на стол к Екатерине оно ляжет только утром в понедельник, вместе с первыми докладами. Бумага сейчас физически лежит в Кабинете или в личных покоях секретарей… — Рита принялась расхаживать по комнате, постукивая указательным пальцем поп подбородку. — Сербан, это твой выход. Ты должен аннулировать её оттуда до рассвета. Выкрасть, подменить, выкупить — мне плевать, как ты это сделаешь. Назови это своим долгом перед отцовской памятью. Но завтра к полудню этого прошения не должно существовать в природе. А с Иваном... — она остановилась, сжимая кулак перед собой, будто смыкая пальце на шее фаворита. — С этим нахрапистым мальчишкой я уже сама разберусь. На Миллионной перед смотринами я устрою ему такую порку, что он у меня кровью умываться станет. Нам нужно действовать, Сербан. Быстро и безжалостно.

Брат скрипнул зубами, но спорить не стал — понимал и так, что это единственный способ избавиться от прошения. Он кинул на чуть успокоившуюся сестру серьёзный взгляд и вышел вон.

Чтобы не давать дворцовым соглядатаям ни малейшего повода для подозрений, Рита проявила ледяную выдержку и не стала искать Ивана ни ночью, ни на рассвете. Все её прагматичные расчёты упрямо твердили: никаких тайных записок и кулуарных встреч наедине перед началом большой игры.

Утром в понедельник, удерживая безупречную фрейлинскую осанку, Рита чинно вошла в малый учебный кабинет цесаревича Петра Алексеевича. Оказалось, что все уже были в сборе. Иван Долгоруков стоял у окна, вальяжно прислонившись спиной к дубовому косяку; его белокурые волосы были идеально причёсаны, а на губах блуждала самодовольная, наглая ухмылка. Он смотрел на Риту с победным, фанатичным торжеством, будучи абсолютно не в курсе, что Сербан благодаря своим гвардейским связям ещё глубокой ночью благополучно изъял его прошение из секретарской папки Макарова, уничтожив саму бумагу до единого клочка. За столом с непроницаемым лицом сидел вице-канцлер Остерман, лениво перебирая учебные тетради.