Холодный рассвет пробивался сквозь узкие щели между тяжёлых зелёных портьер. Сизые блёклые полосы ложились на пол. Рита с трудом приподнялась на локтях. Мышцы ломило от свинцовой слабости, но она заставила себя подняться, преодолевая сопротивление непослушного тела. Она поправила сорочку и перевела взгляд в угол комнаты.

Акулина, согнувшись в три погибели, усердно топила громоздкую изразцовую печь. Она точными движениями подкладывала сухие берёзовые поленья. Вскоре запахло горьковатым дымом и горячей глиной.

— Подойди, — тихо позвала Рита. Голос всё ещё звучал сипло, но слова давались легче.

Жестом она показала Акулине, чтобы та помогла облачиться в шерстяное платье. После утренних приготовлений Рита уселась у огня, укрыв ноги тёплым пледом. Внутри закипал чистый, охотничий азарт.

«Придёт? Не придёт?»

Наконец в спальню вошёл Антиох. Младший брат Марии Кантемир остановился у самого порога. Он прижался спиной к оштукатуренному косяку и плавным движением притворил за собой дверь. В пальцах был зажат тот самый бумажный треугольник, который Рита вчера отправила через служанку. Плотный голландский лист был изрядно помят, словно подросток перечитывал письмо несколько раз.

Маргарита внимательно рассматривала каждую деталь внешности. В отличие от старших братьев, Константина и Матвея, обладавших броской красотой, Антиох казался утончённым, хрупким юношей. На нём был старый домашний шлафрок из блёклого синего бархата. Он был ему слегка велик в плечах. Из-под широких обшлагов виднелись тонкие запястья. Он был бледен, а под тёмными миндалевидными глазами залегли глубокие тени.

— Вы звали меня, Мария Дмитриевна? — нарушил он тишину. Голос его, ещё по-подростковому ломкий, но уже на удивление глубокий, прозвучал холодно. Он говорил по-русски, но как-то чересчур правильно, изящно.

Рита усмехнулась одними уголками губ. Она медленно повернула левую ладонь, и гранат на перстне Кантемира тускло блеснул в сумерках, поймав на себе взгляд юноши. Эта демонстрация отцовского знака мгновенно сбила с него спесь.

— Здравствуй, Антиох, — спокойно ответила она. — Проходи, присаживайся к огню. Нечего у порога стоять, точно… чужой. Нам есть о чём поговорить втайне от старших.

Юноша едва заметно вскинул подбородок. В его тёмных глазах загорелся гордый, лихорадочный блеск. Он сделал несколько медленных шагов вперёд и опустился на жёсткий стул напротив неё.

Антиох устроился на жёстком стуле. Сама же Рита сидела напротив при полном параде, превозмогая слабость в коленях. После утреннего обтирания она наотрез отказалась оставаться в сорочке. Всё-таки правила этого века были суровы: благородную женщину никто из мужчин не должен был видеть в исподнем, пусть даже это родной брат.

По её приказу Акулина достала из сундука строгое платье из плотного тёмно-зелёного сукна. Служанка уложила её огромную косу вокруг головы тяжёлой короной, заколов её костяными шпильками. Рита хмурила брови от непривычной тяжести этой причёски, но сидела прямо. Она должна была выглядеть серьёзно.

Антиох держал в пальцах измятый бумажный треугольник её письма. Не спешил. Демонстрировал, что время — его ресурс. Рита не сводила с него взгляда.

Юноша вскинул голову. В его тёмных миндалевидных глазах мелькнуло что-то хищное. Он намеренно перешёл на французский, чтобы прощупать её за неожиданную дерзость:

—Votre Note est intrigante, Maria. Je suppose que vous vous ennuyez de rester dans quatre murs? Il me semblait que l'ombre du défunt empereur vous intéressait uniquement aux bals de cour.(Ваша записка интригует, Мария. Я полагаю, вам скучно сидеть в четырех стенах? Мне казалось, что тень покойного императора интересовала вас только на придворных балах).

Рита не дрогнула. Её усмешка была не насмешливой, а расчётливой — холодной, как лезвие.

—Laisse ce ton à ta belle-mère, Antiokh. Nous avons trop peu de temps pour les pirouettes verbales vides. En fait, la maison de nos frères est en feu à deux extrémités, et vous continuez à cacher vos doigts d'encre. Nous avons besoin d'un statut commun. Nous avons besoin d'une stratégie commune si nous ne voulons pas que Menchikov nous laisse faire le tour du monde.(Оставь этот тон для мачехи, Антиох. У нас слишком мало времени для пустых словесных пируэтов. Фактически, дом наших братьев горит с двух концов, а ты продолжаешь прятать чернильные пальцы. Нам нужен общий статус. Нам нужна общая стратегия, если мы не хотим, чтобы Меншиков пустил нас по миру).

Антиох замер. Слова ударили точно в цель, не по эмоциям, а по его гордости. Он привык считать её пустой светской куклой, чья ценность измерялась лишь царским фавором. А теперь она говорила на его языке, в его поле. Рита видела, как тяжело и прерывисто задышал подросток.

—Comment avez-vous eu ces mots, Maria? Vous parlez comme si un étranger était assis dans cette pièce.(Откуда у вас взялись эти слова, Мария? Вы говорите так, как будто в этой комнате сидит незнакомец), — пробормотал он, и в голосе уже не было прежней надменности. Только растерянность.

Рита чуть наклонила голову, будто оценивая, насколько глубоко вошла стрела.

— Лекарь ведь сказывал, что горячка болотная сушит мозг, но вы… вы никогда не интересовались ничем, кроме шёлковых робронов и парижских помад.

Рита сделала глубокий вдох, сохраняя внешнее хладнокровие, хотя узелки её мыслей лихорадочно завязывались в новую тактическую схему. Она решила прекратить эту игру во французские кулуары. Пора было переходить к делу.

— Горячка действительно многое изменила, Антиох, — тихо сказала Рита, возвращаясь к русскому языку. — Из головы выветрились светские глупости, а с ними кое что важное. Мне нужна твоя помощь.

Юноша прищурился. Надменность не сходила с его бледного лица, лишь плечо нервно дёрнулось.

Внезапно он перешёл на греческий:

—Μιλάς ακόμα ελληνικά, Μαρία,(«Ты всё ещё говоришь по-гречески, Мария?»)

И, не дав ей опомниться, тут же резко перешёл на беглый, певучий итальянский:

—O forse ricordi i versi toscani со sciocchezze che il padre ci leggeva nell'infanzia?(«Или, может быть, ты помнишь тосканские стихи с глупостями, которые отец читал нам в детстве?»)

Внутри у Риты всё заледенело. Её журналистский опыт дал осечку: в её багаже были английский и французский, но не греческий и не итальянский. Разрыв между её памятью и прошлым Марии Кантемир стал опасным. Младший брат устроил ей ловушку.

— Не паясничай, Антиох, — холодно отрезала она по-русски, глядя ему прямо в глаза. И не став юлить продолжила: — Я не понимаю ни слова. Лихоманка выжгла память сильнее, чем думают лекари.

Юноша вздрогнул. Челюсть дёрнулась — он не ждал такой прямой честности. Пальцы, покрытые пятнами чернил, судорожно сжались, и он подался вперёд.