Они поравнялись с высоким тёмным окном, за которым Нева катила свинцовые волны. Лёвенвольде вдруг резко замер. Трость со звоном ударила в пол, преграждая путь. Граф развернулся всем корпусом, и его светлые серо‑голубые глаза хищно блеснули. Рита не успела сделать и шага назад.

В тот же миг он перехватил её левую руку в шёлковой перчатке и властно прильнул губами к тыльной стороне ладони.

Рита внутренне содрогнулась — слишком близко, слишком нагло. Серебряный ободок перстня Кантемира впился в кожу под нажимом его пальцев.

— Вы так мило покраснели, Мария Дмитриевна, — жарко прошептал он, и в его голосе скользнуло ехидство. — Неужто до сих пор лихорадка сушит ваш разум? Или это… из‑за меня? Могу подарить вам облегчение, ежели станете чуть сговорчивее.

В его словах звенела откровенная провокация — удар по её слабости, попытка присвоить даже этот мимолётный румянец. Но именно эта наглость вернула Рите ледяную ясность. Ярость вспыхнула и тут же застыла, превращаясь в сталь. Она резко высвободила руку, не отдёргивая её в испуге, а ровно, с холодной силой.

— Облегчение своего жара, граф, я доверю лекарям, — голос Риты прозвучал ровно, без дрожи, и в нём звенел металл. — А вам советую поберечь пыл для тех, кто ценит подобные любезности. Уберите трость. Мне не о чем с вами говорить.

Лёвенвольде не растерялся — напротив, в его глазах вспыхнул азарт, будто он только и ждал этой резкости. Он медленно отступил в сторону, освобождая проход, и с нарочитой вальяжностью склонил голову.

Рита пошла вперёд, высоко держа голову. Спина была прямой, как клинок, и каждый её шаг чеканил тишину коридора. Ноги едва заметно подрагивали, но она не позволила себе ни секунды слабости.

Пётр Алексеевич выглядел измотанным. Мальчик сидел, подперев кулаком бледную щёку, и с глухим стуком переставлял оловянных всадников по столу. Баррикада из раскрытых фолиантов отделяла его от взрослых. Латинские глаголы висели в воздухе, как заупокойное пение.

У Риты был один шанс — и она не могла его упустить. Сила против силы здесь не работала. Нужно было стать полной противоположностью этим кабинетным мастодонтам. Стать живой. Она сделала шаг вперёд — не спеша, но без колебаний.

— Пётр Алексеевич, — голос Риты прозвучал ровно, но в нём мелькнула лукавая искра, — а давай бросим эти псалмы? Меншиков хочет, чтобы ты знал латынь, — это бесспорно. Но Но кто сказал, что её нужно зубрить, как старый поп в келье?

Мальчик замер. Оловянный конник застыл в его пальцах. Он вскинул голову — недоверчиво, дико, как загнанный зверёк.

— Это ещё почему? — буркнул он, покосившись на Остермана. — Барон говорит, без латыни я депеши из Парижа не пойму. А мне от них тошно.

Рита чуть наклонила голову, будто делилась секретом.

— А мы заменим тексты на чертежи фортификации маршала Вобана, — тихо, но твёрдо сказала она. — Прямо здесь, на столе, построим настоящую крепость. У меня есть планы походов, схемы пушек, карты, по которым полки шли в бой. Ты будешь командовать армией — отдавать приказы солдатикам на латыни или французском. Грамматика сама уляжется в памяти, когда она станет оружием, а не пылью на полке.

Глаза Петра округлились. Капризное выражение растаяло, уступая место чистому, жадному восторгу. Он подался всем корпусом вперёд, будто хотел дотянуться до этих карт прямо сейчас.

— С пушками? И про осаду можно? — выдохнул он. — Иван мне про это ничего не сказывал, всё глаголы да глаголы… Барон! Я хочу фортецию! Пускай Мария Дмитриевна приносит карты!

Остерман едва заметно дёрнул плечом. Его сухие плечи подались вперёд, тонкие губы приоткрылись — он явно не ожидал такого хода. Медленно, будто взвешивая каждое движение, барон разгладил суконный обшлаг кафтана. Маска ледяного спокойствия дала трещину — в его взгляде впервые мелькнуло профессиональное уважение к сильному оппоненту.

— Подобное новшество, великий князь, действительно ломает привычный академический уклад, — произнёс он сухо, но уже без прежней безапелляционности. — Из чего следует, княжна… Рассудим, есть ли в том легальный авантаж.

Я жду от вас подробный план занятий на бумаге. А пока мы прервёмся. Вам, Мария Дмитриевна, надобно отбыть в свои покои.

Рита склонилась в коротком, весомом поклоне. Первая тактическая победа была одержана — она нащупала мостик к цесаревичу, заставила Остермана пятиться. Раунд остался за ней.

Но стоило ей шагнуть в свои покои во фрейлинском крыле, как триумф мгновенно выветрился.

Прямо в прихожей её перехватила Акулина. Лицо служанки пошло пунцовыми пятнами, ладони тряслись, комкая передник.

— Беда, княжна-матушка… Ой, беда великая! — выдохнула она шёпотом, будто боялась, что стены услышат. — Пока ты у великого князя была, Дуняша со Стешей — шельмы меншиковские! — в спальню твою прокрались. Комоды перерыли, лари переворошили, шёлк да кружево наземь посбрасывали… Искали что-то, голубушка, искали! Я пикнуть боялась — в углу сидела, как мышь под веником.

Внутри у Риты всё заледенело. Ярость ударила в виски, но она не дала ей вырваться наружу. Пальцы до белых пятен впились в ткань юбки. Без единого слова, она отстранила служанку и шагнула в спальню.

То, что она увидела, не оставляло места для сомнений: в комнате царил грубый погром. Ящики комода были выдвинуты до предела, бельё и ленты ворохом лежали на паркете, будто их швырнули в спешке. Рита сделала короткий вдох — не для того, чтобы унять дрожь, а чтобы вернуть себе контроль.

Она метнулась к умывальному столику, сорвала крышку с дорожной шкатулки отца, рванула потайное дно. Пальцы дрогнули лишь на миг — и тут же сжались крепче.

Документы Дмитрия Кантемира были на месте. Личные письма, ничего опасного для Тайной канцелярии. Но сам факт обыска бил по нервам сильнее любого обвинения. Ищейки Меншикова ничего не нашли — но это не значило, что они не найдут завтра.

Рита выпрямилась. В груди не было ни страха, ни паники — только холодная, звенящая ясность. Она теперь на прицеле. И сидеть тихой фрейлиной в золочёном капкане больше нельзя.

Вечерний разнос Дуняши и Стеши занял не больше пары минут. Рита не тратила время на светские увёртки — просто выставила обеих лазутчиц вон до утра, зачистив периметр анфилады. Ночь прошла в глухой, давящей тишине.

На следующее утро невский ветер бился в ставни, будто пытался ворваться внутрь. Рита вышла из покоев с одной целью — унять глухую злость, копившуюся в груди. Пружина внутри сжималась до предела: Меншиков терял терпение, раз решился на обыск. Да, только Рита не глупа, чтобы тащить с собой в этот гадюшник важные бумаги. Значит это просто демонстрация власти и её шаткого положения.

В полумраке перехода её нагнал Рейнгольд Лёвенвольде. Трость мерно тюкала по дубовым половицам — этот сухой, ритмичный звук отдавался в висках, как отсчёт времени. Из-под треуголки виднелись тёмные волосы, слегка тронутые пудрой. Он остановился у высокого окна, за которым Нева катила свинцовые волны, и преградил ей путь. Серо-голубые глаза смотрели внимательно, с холодным, оценивающим прищуром.

— С добрым утром, Мария Дмитриевна, — ровно, без малейших интонаций произнёс граф. — Гляжу, лихоманка окончательно отступила. Вчерашний ваш бенефис в кабинете Петра Алексеевича с пушками Вобана был оригинален. Барон Остерман до сих пор пребывает в сильном затруднении.

Рита замерла. Она выдавила из себя спокойную, холодную улыбку, изо всех сил сдерживая дрожь в коленях. От его опасной близости по телу мгновенно прокатилась обжигающая волна адреналина, а внутри разгорелся настоящий физиологический пожар. Плотный, неуправляемый пресс чувств едва не сорвал её маску, но Рита упрямо держала осанку.

Граф сделал короткий шаг, лайковая перчатка лениво перехватила трость. Дистанция между ними сократилась до пары футов.