Карета тронулась, но глухой, захлёбывающийся стук колёс по заледенелому настилу мостовой лишь сильнее разгонял закипающую в голове бурю. Рейнгольд сидел в полумраке экипажа, зажав ладонями виски, но стены из дорогого сукна не спасали. Пространство душило. Ему казалось, что в лёгких совсем не осталось воздуха, а перед глазами упрямо застыло побелевшее, перекошенное от злости лицо Сергея и его страшные, хлёсткие слова.

Высекли. Как нерадивого коня.

Вся его безупречная, ювелирно выстроенная шахматная партия, каждый ход которой он так бережно просчитывал в дворцовых кулуарах, в одно мгновение рассыпалась в грязную, кровавую труху. Он ведь всего лишь хотел прижать её. Осадить эту гордую, невыносимую византийскую княжну, лишить её опор, запереть в безвыходный тупик, чтобы она сама, сломленная и беззащитная, пришла просить его о спасении. Он хотел стать её единственным избавителем, забрать этот непомерный долг, подчинить себе её ледяной, дразнящий разум.

Но вместо его тонкого, галантного капкана сработал топорный, жуткий механизм Данилыча. Светлейший не стал плести кружева, он просто раздавил её своим гвардейским сапогом.

Мысли путались, сменяясь глухими вспышками ярости и удушающего, первобытного страха. Рейнгольд с ужасом понимал, что эта черноволосая ведьма, поселившаяся на Миллионной, проросла в его душе слишком глубоко. Столько месяцев ледяной дистанции, столько ядовитых шпилек, раскалённых взглядов и мимолётных, сумасшедших искр в тёмных нишах — и всё это ради того, чтобы её тонкую, белую кожу рвала меншиковская плеть? Из-за его, Рейна, осторожных намёков и соглядатаев? Собственный эгоизм и жажда власти теперь жгли сердце невыносимым, ядовитым позором. Он, изысканный версальский кавалер, обернулся обычным палачом для женщины, которую безумно, до дрожи в суставах вожделел.

— Стой! — сорванным, диким голосом крикнул Рейнгольд, резко рванув на себя шёлковую занавеску и колотя тростью в стенку облучка. — Немедля стой!

Кучер испуганно осадил коней. Не дожидаясь, пока лакей спрыгнет на землю и откинет подножку, камергер сам с грохотом распахнул тяжёлую деревянную дверцу и буквально вывалился наружу, едва не подвернув ногу в ботфорте на наледи.

Ему нужно было остыть. Сбежать от этого удушливого кожаного плена кареты.

Рейнгольд быстрыми, неровными шагами вышел на пустынную набережную Невы. Февральский леденящий ветер мгновенно швырнул в его бледное лицо пригоршню жёсткой снежной крупы, сорвал пудру с тёмных растрёпанных кудрей и безжалостно крутанул полы его роскошного, расшитого серебром кафтана. Мороз обжигал кожу, но Лёвенвольде этого даже не замечал. Он упёрся ладонями в обледенелый парапет, глядя на скованную мертвенно-серым льдом реку.

Глухая, непреодолимая вина затапливала разум. Перед взором то и дело вспыхивала та сцена в карете, когда она, задыхаясь, с пылающими щеками, упрямо отталкивала его ладонями, а он упивался своей силой. Как она, должно быть, ненавидит его сейчас. Если бы она только знала, что он не хотел этой крови... Что его собственная махинация обернулась против него самого.

Но хуже всего была беспомощность. Действительный камергер двора, правая рука угасающей государыни, фаворит и гроссмейстер интриги — сейчас он стоял один на пронизывающем невском ветру и понимал, что не может повернуть время вспять. Он не может стереть эти шрамы с её спины. Всё, что ему оставалось, это глухая, злая решимость. Если Данилыч или Остерман посмеют сделать ещё хоть один шаг к её крыльцу, если её семье действительно пригрозят плахой... Рейнгольд Лёвенвольде сожжёт этот двор дотла, но больше не позволит ни одной живой душе коснуться Марии Кантемир. Капкан захлопнулся, но теперь в нём намертво застрял он сам.

Следующий день начался с густого невского тумана, который намертво затянул окна Миллионной. Дышать Рите по-прежнему было тяжело, лающий кашель то и дело разрывал грудь напоминая о ледяной воде меншиковского подвала. Терпеть это больше не имело смысла, и Рита с утра пораньше отправила Акулину в Главную аптеку за новыми травами.

Сама же она, превозмогая слабость и жгучую боль в изрезанной спине, упрямо уселась за письменный стол. Время не ждало: нужно было срочно строчить ответ от имени Карла к Елизавете, пока голштинская интрига окончательно не остыла. Сербан отсутствовал по делам гарнизона, а Антиох сидел в углу кабинета с книгой и лишь обречённо вздыхал, глядя, как сестра, едва удерживая перо дрожащими пальцами, выводит изящные французские строчки. Рита злилась на свою слабость, на дрожащую руку, но упрямо заставляла себя писать — эта переписка была слишком важной нитью, чтобы её упустить.

Когда чернила наконец просохли и Маргарита запечатала конверт, в прихожей раздался суетливый шум. Дверь распахнулась, и вошедшая Акулина притащила из аптеки не только холщовые мешки со сбором, но и несчастного, совершенно потерянного Ивана Долгорукова. Гвардеец, карауливший аптекарские лавки в надежде узнать хоть что-то о здоровье Марии, просто увязался за служанкой.

Рита поплотнее укуталась в тёплую шерстяную накидку, пряча растерзанную спину, и осталась сидеть в глубоком кресле, принимая незваного гостя.

Иван, едва переступив порог и завидев её бледное лицо, мгновенно потерял всю свою привычную уверенность. Он с грохотом уронил треуголку на паркет, сделал два робких шага, а затем с размаху пал к её ногам, утыкаясь лицом в подол её тёмно-синего шёлка.

— Мария Дмитриевна... Простите! Бога ради, простите дурака! — глухо запричитал Долгоруков, и его широкие плечи мелко задрожали. Парень буквально изводил себя чувством вины за то, что отпустил её в тот роковой вечер одну, не догадавшись защитить. — Коли злы на меня, извольте наказать! Вы... вы можете меня вениками в бане отходить. Как тогда! Прямо сейчас готов ехать, только прикажите!

Иван резко поднял голову, заглядывая ей в глаза, и в его раскрасневшемся лице, подёрнутом слезами, вспыхнул странный, лихорадочный блеск фанатичной надежды.

«Он что, мазохист?» — пронеслась в голове Риты ошеломлённая мысль. Она на секунду просто растерялась, отказываясь сопоставлять барочного фаворита империи с этим безумным, восторженным желанием получить от неё порку. Это было и дико, и нелепо. На смену замешательству пришла горячая злость на его детские, нелепые порывы.

— Встаньте, князь, и подберите свою треуголку, — утомлённым, строгим тоном произнесла Рита, удерживая дистанцию. — Что за трактирное зрелище. Сидеть у моих ног и молить о вениках, это совсем не то поведение взрослого мужчины, о котором мы спорили в субботу. Извольте прийти в себя.

Иван судорожно сглотнул, поднимаясь с колен и виновато комкая перчатку в пальцах. Вся его наглость растаяла под её суровым взглядом, но преданный, заискивающий взор остался прикован к её лицу.

— Я ведь от чистого сердца, Мария Дмитриевна... — робко пробормотал он. — Вы скажите только, чем искупить? Чего изволите?

Рита задумчиво посмотрела на него. Гнев понемногу уступал место трезвому расчёту — этот влюблённый парень действительно был готов на всё, чтобы вернуть её расположение.

***

К вечеру Рита твёрдо решила возвращаться во дворец. Сидеть взаперти на Миллионной, пока в Зимнем без её присмотра рушились с таким трудом выстроенные связи, она не могла. Услышав о её сборах, в комнату ворвался Сербан и принялся громко ругаться, не стесняясь в выражениях. Рита честно пыталась его увещевать, доказывая, что чувствует себя гораздо лучше, но брат оставался непреклонен в своём гневнивом упрямстве. Он так сыпал ядовитыми насмешками и ехидными упрёками в адрес её «византийского упрямства», что Рита лишь обречённо качала головой.

В конце концов Сербан резко оборвал спор, собственноручно завернул её в тяжёлые шубы, чуть не задушив в меховом воротнике, и буквально вытолкал к выходу. Везти её во дворец кому-то другому он всё равно бы не доверил.

В карете брат обиженно молчал. Насупившись, он демонстративно отвернулся к тёмному окну всем своим видом выказывая глухое недовольство и игнорируя любые попытки заговорить. За окнами кареты мелькали редкие уличные факелы, а морозный воздух проникал сквозь щели, заставляя Маргариту сильнее кутаться в соболий мех. Ей было невыносимо видеть его таким насупленным после того, как они с Антиохом полночи спасали её израненную спину.