— Не дрейфь, юрист. Привезу тебе венских вафель.

Она легко выбралась на асфальт, подхватила свой чемодан и пошла к раздвижным стеклянным дверям. На прощание Маргарита просто подняла вверх левую ладонь, не оборачиваясь и не замедляя шага. Её короткие светлые волосы затрепал влажный майский ветерок. Костя остался сидеть в кабине, тихо пробурчав ей вслед: «Всё-таки люблю я тебя, дуру».

Рита шагнула вглубь терминала Внуково. Дождь стекал по огромным панорамным окнам плачущими дорожками, превращая взлётную полосу в размытое, зыбкое марево. Остановилась у стеклянного ограждения. Пальцы судорожно проверяли тугой кожаный ремешок швейцарских часов на левом запястье. Рутинная привычка всегда заземляла её перед тяжёлыми рейсами. Внутри всё ещё горело от душной, липкой тревоги, которую не мог заглушить даже горький кофе в бумажном стаканчике.

Костя остался там, у эстакады. Его силуэт в мокрой куртке, его тихий, вечно извиняющийся шёпот: «Рит, ну может, не лети…». Всё это сейчас казалось началом какого-то трагического, затянувшегося финала. Она разозлилась на себя, на эту дурацкую слабость, которая мешала сделать глубокий вдох, но сердце упрямо колотилось в рёбрах рваным, испуганным маршем. Ей нужно было лететь, нужно было бежать вперёд, ведь движение всегда оставалось её единственным способом выжить.

Пассажирское кресло «Боинга» казалось Рите непривычно узким. Самолёт слегка потряхивало в серой майской облачности. Рита сидела у иллюминатора, методично и плавно крутя на пальце серебряный кулон, подвешенный на тонкую цепочку. Обычно в перелётах она засыпала ещё до взлёта, поскольку частые командировки давно приучили её тело отключаться по щелчку. Вот только сейчас сна не было ни в одном глазу, несмотря на усталость. Внутри живота ворочалось то самое ночное волнение, от которого во рту становилось сухо.

Когда шасси наконец с глухим ударом коснулись асфальта венского Швехата, Рита сделала глубокий выдох. На лбу выступила мелкая, холодная испарина. Ремень безопасности намертво заклинило. Рита потратила полминуты, с силой давя на тугую красную кнопку, пока металлическая пряжка наконец с сухим щелчком не выскочила из паза.

Вена встретила её душным маревом и запахом мокрого асфальта. Маргарита взяла такси, и старый «Мерседес» ходко покатил в сторону центра. Она сидела на заднем сиденье, привалившись лбом к прохладному боковому стеклу. Стресс бил по телу. Ладони стали влажными, а в висках застучала мелкая, дробная боль. Чтобы удержать равновесие Рита достала из рюкзака жесткую пластиковую упаковку жаропонижающих, выдавила пальцем одну горькую таблетку и проглотила её всухую.

Гостиница оказалась небольшой, с крутой деревянной лестницей и скрипучим паркетом. Едва Рита бросила чемодан на кровать и потянула застёжку воротника рубашки вниз, чтобы сделать нормальный вдох, её смартфон в кармане вибрирующе зажужжал. Номер был скрыт.

— Марджори? — раздался в динамике дребезжащий мужской голос. Говорили по-французски, причём с явным акцентом. — Подвеска у вас? Живее.

— У меня, — тоже на чистом французском, ответила Рита. — Где встреча?

— На заброшенном кирпичном заводе за чертой Лизинга. Жду через час. Если за вами будет хвост — Сенат... то есть полиция, вас не найдет. Приезжайте одна.

В трубке пошли короткие гудки. Рита медленно опустила руку, чувствуя, как закипает привычное раздражение.

Рита сидела на краю гостиничной кровати, туго стягивая ремешок часов на запястье, пока кожа не пискнула под пальцами. Внутреннее напряжение требовало привычных, рутинных действий. Мысли крутились вокруг её репортёрского псевдонима — Марджори. Это имя, Маргоша, Мардж, когда-то по глупости прилипло к ней в её первой европейской командировке из-за Кости, причём теперь в международной прессе её знали только так. Марджори была жестче, циничнее и злее, чем сама Рита Ланская, поэтому пришло время выпустить её наружу.

Она открыла рюкзак и принялась за работу с аппаратурой, методично фиксируя пальцами холодный пластик и металл скрытых камер и диктофонов. Её профессиональные навыки требовали безупречной раскладки сил, несмотря на дефицит времени. Часть техники — старый видавший виды репортёрский диктофон — она демонстративно оставила лежать на самом виду, прямо на прикроватной тумбочке рядом со стаканом. Это была классическая уловка для дилетантов: пускай думают, что нашли её главное оружие. Компактную петличную камеру она спрятала чуть тоньше, убрав её под отворот подкладки рюкзака. Основную же аппаратуру, миниатюрный цифровой регистратор размером со спичечный коробок, Рита скрыла так, чтобы не нашли при самом дотошном обыске. Она зашила его в потайной внутренний шов своей тяжёлой кожаной куртки.

Закончив с техникой, она поднесла к губам зажатый в кулаке мини-микрофон. Её голос прозвучал в пустой комнате сухо и ровно:

— Запись от одиннадцатого мая две тысячи двадцать шестого года. Марджори для «Вестника». Коллекция Кантемиров, незаконно вывезенная из России, обнаружена в Вене. Направляюсь на встречу со связным в промышленную зону Лизинга. Конец записи.

Она выключила прибор, спрятала его в карман и вышла из номера.

Дорога до Лизинга на невзрачном видовом пригородном поезде заняла около сорока минут, причём этот путь показался Маргарите бесконечным. Поезд затормозил у безлюдной платформы, двери с глухим шипением распахнулись. Лизинг встретил её унылым пейзажем из серых бетонных заборов, складов и ржавых железнодорожных тупиков.

Территория завода встретила её глухой, зловещей тишиной. Под её кроссовками то и дело с хрустом ломался мелкий строительный мусор, битый кирпич и ржавая проволока. Рита пробралась внутрь через пролом в бетонной стене. Прохладный майский воздух внутри главного цеха был насквозь пропитан запахом сырой извести, плесени и старого железа. Потолок местами обвалился, из-за чего сквозь дыры в крыше на потрескавшийся пол падали редкие капли дождя, шумно клопая по лужам. Рита остановилась у массивной чугунной балки.

— Вы вовремя, Марджори, — раздался из темноты за её спиной тот самый дребезжащий голос.

Из тени полуразрушенной обжиговой печи неторопливо вышел мужчина. На нём было тяжёлое тёмное пальто с поднятым воротником, а лицо почти полностью скрывали поля промокшей фетровой шляпы. Рита не видела его глаз, но физически ощутила на себе его жёсткий, оценивающий взгляд.

— Подвеску, — коротко приказал он, протягивая руку в кожаной перчатке.

Рита медленно полезла во внутренний карман куртки, нащупала пальцами футляр и достала серебряный кулон. Цепочка тихо звякнула, скользнув из ладони. Мужчина выхватил кулон, проверил подушечкой пальца в перчатке клеймо на обороте и удовлетворенно хмыкнул. Затем он достал из глубокого кармана пальто продолговатый, завернутый в холстину свёрток и грубо швырнул его на плоский кусок бетонной плиты между ними. Обломок сырого бетона между ними послужил импровизированным столом переговоров.

— Здесь всё, что осталось от молдавского наследства. Забирайте и уезжайте из Вены.

Рита сделала шаг вперёд, её сердце застучало в рёбрах как сумасшедшее. Она опустилась на одно колено, пачкая джинсы в цементной пыли, и плавным движением развернула грубую влажную ткань. Внутренний страх уступил место лихому энтузиазму.