— Маша... Машенька, не могу больше... — прерывисто, со свистом выдохнул Иван, утыкаясь лбом в её мокрое плечо. Его широкая грудь ходила ходуном, а сам он буквально задыхался от бешеного желания. — Сгораю... Позволь мне, Машенька!

Рита сама горела в этом адском пекле. Её тело полыхало от яростного жара трав и веников, кожа зудела, в самом низу живота слишком отчётливо, сладко заныло горячее, тянущее желание. Вулканический кураж этой безумной ночи никуда не делся, он требовал продолжения, и ей до безумия хотелось снова раствориться в его безбашенном мужском тепле.

Маргарита упёрлась ладонями в его мокрые, дрожащие плечи и заставила себя замереть. Нет. Нельзя.

Она с ясностью осознавала, что они категорически не могут сделать этого сейчас, и на то были две железные причины. Первая — медицинская: экстренная профилактика только-только начала действовать, целебные антисептики и пар ещё выжигали бактерии на коже, и новый контакт прямо сейчас свёл бы всю её каторжную работу к нулю, гарантируя, что страшная болезнь Ивана неминуемо передастся ей в кровь.

А вторая причина была куда страшнее и глубже. Рита посмотрела в его полные преданного обожания глаза и поняла, что не имеет права привязывать этого влюблённого мальчишку к себе ещё сильнее. Он и так был готов ради неё сжечь весь свой клан и пойти на плаху в Сенате. Если она уступит ему в этой мыльне во второй раз, его фанатичная надежда разгорится с такой силой, что узел вокруг Кантемиров затянется намертво, и на рассвете их всех просто уничтожат.

— Всё, Ваня... Хватит, — тяжело произнесла она, заставляя свой голос звучать твёрдо и оттесняя нахлынувшую истому. Она аккуратно отодвинула его от себя, садясь на мокрых досках и утирая лицо ладонью. — Дело сделано. Травы подействовали. Изволь остыть.

Иван глухо, мучительно застонал, утыкаясь лицом в её ладони, а за закрытой дверью Сербан со звоном швырнул медный таз.

Пятничное чаепитие в покоях великой княжны Натальи Алексеевны протекало под чинный перезвон фарфоровых чашек и густой, сладкий аромат миндального печенья. За высокими окнами фрейлинского корпуса кружила февральская изморось, а в малой зале собрался почти весь девичий круг: сияющая Елизавета Петровна, притихшая Натали Шереметева, Маша Головкина и Саша Меншикова. Её заносчивая старшая сестра, сегодня сказалась больной лихорадкой и осталась в постели, отчего дышать в комнате стало гораздо легче.

— Ах, девочки, вы только представьте! — Лиза, раскрасневшаяся, с лукавым блеском в глазах, зашептала взволнованно, делясь тайнами прошедшего куртага. — Принц Карл вёл меня во втором менуэте с самым строгим соблюдением всех правил. Ни единого лишнего шага, барон Остерман аж глаза зажмурил от удовольствия! Но в самый последний миг, когда музыка стихла и он склонился в поклоне... Карл на целую секунду замер, целуя мне руку! Я явственно почувствовала, как его губы прижались к пальцам!

Девочки восторженно завздыхали, ловя каждое слово о голштинском принце. Лишь Маша Головкина едва заметно, брезгливо скривилась, изящно отламывая кусочек кренделя. На её губах застыла сытая, меланхоличная ухмылка девицы, которая после бурных ночных поцелуев с Сербаном знала о настоящей страсти куда больше, нежели цесаревна.

Маргарита слушала это невинное щебетание, удерживая на лице вежливую улыбку, но мыслями была совсем далеко. Она лихорадочно вспоминала свой тяжёлый разговор с Сербаном, который случился в предбаннике сразу после той адской, спасительной мыльни. Рассказывать брату всю правду она не стала — гордость претила исповедям. Рита лишь в самых общих, медицинских красках поведала ему о позорной болезни Ивана, скрыв, что этой ночью сама могла её получить.

Сербан тогда лишь злобно сплюнул на обледенелые доски, хмуро процедив:

— Вот и пускай бы этот фаворит издох от своей французской заразы. Меньше проблем нашему роду. И ты осталась бы наконец свободна от этих глупостей.

Рита от такой мужской черствости тогда не выдержала и с размаху отвесила брату увесистый подзатыльник, заставив его замолчать. Она спасала Ивана не ради его клана, а ради собственного здоровья.

Из воспоминаний её внезапно вырвал вкрадчивый голос Маши Головкиной. Белокурая графиня сладко прищурилась и заглянула Рите прямо в глаза:

— А скажите под секретом, Мария Дмитриевна... Как в ту бальную ночь прошла ваша встреча с Ваней Долгоруковым? Нам ведь всем ужасно любопытно, о чём пламенно баял фаворит у зеркальной колонны.

Рита хмуро посмотрела на неё, чувствуя, как внутри закипает жгучая досада. Эта малолетняя нимфа, у которой на губах ещё не обсохли поцелуи её собственного брата, теперь лезла в её личные дела.

— Старший князь Алексей Григорьевич не дал нам и словом перемолвиться, графиня, — сухо и холодно отрезала Рита, пресекая любые сплетни. — Изволил пригласить меня на танец и лично читал нотации о правилах дистанции.

Маша Головкина после этого вопроса мгновенно стала Рите неприятна. Но белокурая болтушка униматься не собиралась. Поняв, что от молдавской княжны правды не добиться, она перевела взгляд на Наталью Алексеевну и вдруг весело хихикнула:

— Ах, ваше высочество, а вы приметили, как Саша Меншиков на куртаге весь вечер бледной тенью за вами ходил? Словно верный паж, глаз не сводил с вашего бального платья! Неужто Светлейший князь уже видит своего сына в венчальном венце подле царского престола?

Наталья Алексеевна мгновенно густо покраснела, испуганно взглянув на притихшую Сашу Меншикову, а затем строго выпрямила спину и холодно оборвала фрейлину:

— Извольте замолчать, Мари! Вы говорите сущие глупости, непозволительные для фрейлины. Князь Александр Александрович проявлял лишь обычную галантность, и не вам судить о воле его батюшки.

Рита не дала Головкиной вставить ни слова. Её глаза потемнели от злости на эту длинноязыкую девицу, которая своей площадной болтовнёй рисковала навлечь гнев диктатора на великую княжну. Она плавно опустила чашку на блюдце и жёстко добавила:

— Графиня, если ваши версальские манеры требуют публичного обсуждения чужих венчальных венцов, то мне придётся лично напомнить вашему батюшке-канцлеру о правилах придворного уклада. Держите свои мысли в узде, сударыня. Настоящая галантность требует тишины, а не глупых сплетен за чаем.

Маша Головкина виновато опустила голову, густо залившись краской, а Рита взяла себе на заметку, что в самое ближайшее время необходимо провести суровую, профилактическую беседу с этой болтушкой раз и навсегда.

Рита дождалась, пока чаепитие завершится и девицы шумной стайкой покинут залу. Она приметила, как Головкина торопливо пошла по длинной, тонущей в сумерках Западной галерее. Рита направилась следом.

Она нагнала графиню у самого поворота к анфиладе фрейлинских комнат. Услышав шаги, Маша удивлённо обернулась. Бояться Риту с порога ей было не с чего, поэтому она остановилась посреди коридора, надменно приподняв бровь. За окном выла февральская метель, а в галерее стоял полумрак. Рита подошла почти вплотную, глядя прямо в глаза графини. На её лице не было злости — только холодная, взрослая собранность.

— Вы удивительно бесстрашны, Мария, — тихо заговорила Рита, пресекая попытку Головкиной пройти мимо. — Дразнить Меншиковых в присутствии Сашеньки — это почти искусство. Вы чаете, что статус вашего батюшки-канцлера убережёт вас, если эта девочка сегодня же вечером перескажет ваши ехидные слова Светлейшему князю? Александр Данилович за меньшие намёки на его притязания к престолу людей в Сибирь ссылал.

Головкина попыталась вскинуть подбородок, но Рита не дала ей вставить ни слова, продолжая спокойно сокрушать её высокомерие.

— Но меня беспокоит другое. Мой брат Сербан — кавалер горячий. При всём своём наглом бахвальстве он до безумия любит свою старшую сестру и предан великой княжне. И если Сербан решит, что ваша длинная коса и глупые, площадные сплетни стали угрозой для меня или для моих подопечных... он просто сотрёт вас из своей жизни. С такой дамой, которая несёт в себе одну опасность, он водить дела больше не станет.