Камергер потерял терпение. Сделав резкий рывок вперёд, он обогнал её на повороте анфилады и встал наперерез, полностью преграждая путь. Рита вынужденно затормозила в полушаге от его груди, едва не потеряв равновесие. Её тело мгновенно отозвалось на пугающую близость Лёвенвольде — в животе разлилась знакомая, сладкая дрожь, заставившая сердце забиться быстрее. Рита разозлилась на эту предательскую слабость и вскинула на него потемневшие от гнева глаза.

— Что вам нужно, граф Рейнгольд? — сиплым от удушья шёпотом выдохнула она, изо всех сил прижимая муфту к рёбрам. — Долго вы ещё будете меня компрометировать? Вам мало того, что ваши соглядатай караулят моё крыльцо, так вы теперь устраиваете сцены прямо у дверей учебного кабинета, на глазах у вице-канцлера?

Лёвенвольде вспыхнул от её хлёстких слов. Его серо-голубые глаза гневно сузились, аристократическая бледность сменилась пятнами лихорадочного румянца, а пальцы судорожно стиснули набалдашник трости.

— Я не устраиваю сцен, Мария! — процедил он сквозь зубы, подаваясь вперёд. — Но вы упрямо игнорируете меня, строите из себя ледяную статую, пока весь двор полнится слухами о вашей внезапной хворобе!

— Я изволю следовать в свои покои, — холодно и жёстко оборвала его Рита, выдерживая его яростный взгляд и пытаясь обойти его сбоку. — И моё здоровье, равно как и мои действия, вас более не касаются. Уступите дорогу, граф.

Камергер не двинулся с места, упрямо блокируя проход своим высоким телом. Гнев на его лице вдруг странно схлынул. Он внимательно вгляделся в её осунувшееся, бледное лицо и тихо, со скрываемой мукой спросил:

— Как... как вы себя чувствуете, Мария?

Рита замерла. Внутри неё от этого вопроса всё свернулось в горячий, пульсирюущий узел. Вся её обида, злость за подвал Меншикова, за разорванный корсет и изрезанную кожу выплеснулись наружу звенящим, ядовитым сарказмом. Она через боль выпрямила спину и ехидно усмехнулась ему в лицо.

— Чудесно, граф Рейнгольд! Разве вы не видите? Невский воздух в начале февраля невероятно целебен для молдавских княжон. Я полна сил, свежа и готова круглые сутки учить латынь с цесаревичем, дабы усладить взор Тайной канцелярии. Настоящий авантаж, не находите?

Лёвенвольде от её яда заметно побледнел, его губы судорожно дёрнулись. Он протянул к ней руку, пытаясь перехватить её за локоть.

— Мария, послушайте... Я не знал, что Данилыч... Я не хотел этого, клянусь вам...

Но договорить он не успел. Горло Риты окончательно сдавил тяжёлый, грудной кашель. Она болезненно согнулась, изрыгая спазм воспалённых бронхов и, потеряв остатки терпения, в ярости изо всех сил оттолкнула Лёвенвольде ладонями в грудь. Камергер от неожиданности покачнулся и отступил на шаг.

Рита обошла его и почти побежала по галерее, скрываясь за спасительными дверями фрейлинского крыла. Граф Рейнгольд остался стоять посреди пустого коридора потерянно глядя ей вслед.

Добравшись до своих комнат, она заперла засов. Её всю неуправляемо трясло. Сердце колотилось у самого горла, руки дрожали так, что она едва не выронила муфту, а к глазам подступили горячие, злые слёзы. Рита была безумно зла на этого невозможного человека, на его удушающую заботу, и в то же время находилась на самом краю глухого плача, который она так отчаянно пыталась сдержать под своей ледяной маской.

Рита до последнего надеялась пропустить этот куртаг. Мысль о том, чтобы натягивать парадное шёлковое платье, шнуровать, пусть и не туго, лиф и несколько часов стоять под прицелом сотен дворцовых глаз, вызывала у неё глухую злость. Спина под свежими повязками всё ещё неприятно горела при каждом неловком движении. Но в полдень во фрейлинское крыло явился гонец: государыня Екатерина Алексеевна лично изволила пожелать видеть Марию Кантемир на вечернем приёме. Проигнорировать прямой царский указ означало разом перечеркнуть всё, ради чего она едва не погибла в подвале.

В залу Маргарита вошла под руку с Сербаном, твёрдо решив ни на шаг не отходить от брата. Тёмно-зелёный тяжёлый шёлк её платья с глухим воротом надёжно скрывал следы меншиковской плети, а пышные фижмы заставляли держать безупречную осанку. Сербан и сам не желал её отпускать. Брат шёл размашисто, высокомерно зыркая по сторонам и то и дело ехидно комментируя наряды проплывающих мимо фрейлин, но Рита чувствовала, как напряжено его плечо под сукном гвардейского кафтана.

Они едва успели миновать первые ряды гостей, как перед ними словно из-под земли вырос Рейнгольд Лёвенвольде. Действительный камергер был безупречен в своём белоснежном версальском камзоле, но его серо-голубые глаза казались тёмными, почти шальными. Граф изящно взмахнул кружевным манжетом, делая шаг к Рите и явно намереваясь пригласить её на первый менуэт. Внутри у неё мгновенно всё перевернулось, сердце сделало глухой, панический кувырок, а в животе разлилась та самая сладкая, предательская дрожь, которую она так ненавидела. Лавандовый аромат его парфюма окутал её, лишая воздуха, и Рита рефлекторно вцепилась пальцами в локоть брата.

Сербан среагировал мгновенно. Он резко, но с нарочитым, шутовским поклоном заступил дорогу камергеру, выставив вперёд руку в широкой перчатке.

— Извольте простить, граф, но у моей сестрицы нынче все танцы расписаны исключительно для семейного круга. Болотная простуда, знаете ли, ещё не до конца выветрилась из её молдавской головы, так что не обессудьте. Нам её здоровье дороже вашего авантажа.

Лёвенвольде от такой наглой, ехидной шпильки заметно побледнел, его пальцы до хруста сжали набалдашник трости. Он бросил на Риту долгий, пронизывающий взгляд, полный невыносимой мужской муки и немого вопроса, но Рита упрямо отвела взор прикрывшись ледяной маской полного равнодушия.

Не успел Рейнгольд ответить, как со стороны танцевальной залы к ним быстро подошёл Саша Меншиков. Тринадцатилетний мальчишка был в парадном парчовом кафтане, но его лицо казалось мертвенно-бледным, а под глазами залегли серые тени. Саша робко поклонился Рите и негромко произнёс:

— Мария Дмитриевна... Извольте оказать честь. Пойдёмте на танец.

Рита благодарно улыбнулась мальчику, чувствуя, как внутри разливается волна искреннего тепла к этому взъерошенному подростку, спасшему её в подвале.

— С удовольствием, Александр, — мягко ответила она, высвобождая руку из-под локтя Сербана. Брат лишь понимающе прищурился, провожая их взглядом. Лёвенвольде остался хватать ртом воздух.

Они плавно поплыли в чинном, медленном менуэте. Саша молчал, его ладонь, на которой лежали её пальцы, была влажной и дрожала, а щёки то и дело заливал густой, пунцовый румянец. Он упрямо смотрел себе под ноги, не решаясь вскинуть глаза. Наконец, когда фигура танца позволила им сблизиться, мальчик судорожно сглотнул и прерывисто шепнул:

— Простите... Простите за отца, Мария Дмитриевна. Я... я пойму, если вы более не пожелаете видеть меня на Миллионной. Если вы запретите мне появляться в вашем салоне.

Рита почувствовала, как к горлу подступил щемящий комок жалости к этому одинокому, затравленному сыну диктатора.

— Глупости, Александр, — тихо, но с искренней теплотой произнесла она, заставляя его поднять голову. — Извольте приходить в эту самую субботу. Мальчишки ждут вас, у нас впереди новые шведские пошлины и латынь. А о том случае в подвале... не надо более говорить. Будем считать, что ничего не произошло.

— Я ненавижу своего отца! — вдруг с дикой, недетской яростью выдохнул Саша, и его глаза покраснели от подступивших слёз. — Ненавижу его гвардейцев и его приказы!

— Не нужно, — строго, но ласково оборвала его Рита, крепче сжав его пальцы на повороте танца. — Он ваш отец и правитель этой империи. Держите сердце в узде, Александр. Настоящий кавалер умеет молчать и побеждать без лишнего гнева.

Мальчик с глубоким облегчением кивнул, ловя каждое её слово.

Едва танец завершился, к Рите поспешно подошла старшая статс-дама и безмолвно указала в сторону царского возвышения. Екатерина Алексеевна сидела в глубоком бархатном кресле. Угасающая государыня выглядела измождённой, её лицо под толстым слоем белил казалось восковым, но в глазах ещё теплился живой, цепкий ум.