Маргарита плавно склонилась в глубоком, безупречном реверансе, игнорируя боль в спине.

— Подойди ближе, Мария, — неожиданно приветливо поманила её рукой императрица. Рита шагнула к самому подножию трона. Екатерина Алексеевна внимательно вгляделась в её бледное лицо. — Барон Остерман сказывал, ты лихорадку жестокую подхватила на невском ветру? Береги себя, княжна. Нам твоё умничанье при цесаревиче весьма надобно. Каковы успехи Петра Алексеевича в латыни? Не ленится ли малый?

Рита заставила свой голос звучать ровно и почтительно.

— Великий князь делает поразительные успехи, государыня. Он мыслит смело, азартно учит латинские периоды и собственноручно прописывает указы. Его высочество обладает живым, истинно монаршим умом, и классы барона Остермана даются ему с каждым днём всё легче.

Екатерина Алексеевна довольно улыбнулась, её отёкшие пальцы перебрали янтарные чётки.

— Сие славно слышать. Пётр к тебе прислушивается, я вижу. Изволь явиться ко мне в покои в воскресенье, Мария. Устроим тихое дамское чаепитие с Натальей, расскажешь мне подробнее, какие повести вы с мальчиком читаете.

— Буду счастлива явиться по вашему первому зову, ваше величество, — Рита снова склонилась в реверансе, чувствуя, как внутри неё всё сжимается от волнения.

Она выдержала этот страшный раунд. Облокотившись на руку подошедшего Сербана, Рита медленно отступала в тень галереи, спиной чувствуя, как из угла залы её непрерывно провожает раскалённый взгляд Рейнгольда Лёвенвольде.

Мария осторожно высвободила свои пальцы из ладони брата и сделала глубокий вдох, силясь унять внезапно накатившую дурноту. Силы удерживать ледяное спокойствие перед лицом императрицы таяли с каждой секундой.

Они плавно отступили в глубь галереи, скрываясь за массивным основанием дальней мраморной колонны, подальше от ярких бальных свечей. Мария устало облокотилась на холодный камень и едва слышно с досадой шепнула брату:

— Всё, Сербан... Больше терпеть эту кутерьму я не могу. Спина горит, сил нет. Я ухожу к себе спать, изволь меня не караулить.

Тот лишь нахально ухмыльнулся, зорко оглядывая кучкующихся у царского возвышения офицеров. Он вальяжно поправил обшлага своего гвардейского кафтана и не упустил случая ехидно съязвить:

— Да давно пора, Машка! Ступай давай, глаза мозолишь только. Меня вон фрейлины в углу заждались, а я тут с тобой как нянька вожусь. Беги, пока Остерман не приметил.

Он отпустил её без лишних слов, сразу разворачиваясь к бальной зале, а Мария поспешила прочь по полутёмному переходу. Ковровые дорожки полностью гасили звук её шагов, вокруг царила обманчивая тишина, и она уже мысленно радовалась спасению.

Но она не успела отойти далеко от бальной залы, как сзади послышался стремительный шорох кафтана. Лёвенвольде нагнал её быстро. Прежде чем Мария успела хотя бы сообразить, что происходит, его сильные пальцы мёртвой хваткой перехватили её за локоть. Не давая ей опомниться, он рванул её на себя и буквально силой увлёк в сторону, утаскивая за собой сквозь приоткрытую створку боковой малой залы. Мария от такой грубой наглости испытала настоящий шок. Тело мгновенно взволнованно вспыхнула, так что она даже не нашла в себе сил оказать малейшее сопротивление, безвольно подчиняясь его рывку.

Тяжёлая деревянная дверь малой залы захлопнулась с глухим, раскатистым стуком, и Рейнгольд резким движением повернул в замке массивный железный ключ. В комнате царил глубокий полумрак, нарушаемый лишь блёклым лунным светом, падающим сквозь высокие морозные окна.

Рита тут же обернулась к нему, прерывисто дыша. Напряжение последних дней, жгучая боль в спине и эта внезапная, грубая сила, с которой он увлёк её за собой, смешались внутри неё в безумный коктейль. Сердце колотилось у самого горла, а по телу, вопреки всякой логике и трезвому расчёту, волнами прокатывалось сладкое физическое возбуждение. Близость этого мужчины пугала её, лишала воли, но Рита упрямо вскинула подбородок, заставляя свои дрожащие пальцы глубже спрятаться в складках тёмно-зелёного шёлка.

Рейнгольд повернулся и сделал несколько медленных, бесшумных шагов к ней. Действительный камергер подошёл почти вплотную — так близко, что Рита снова почувствовала его горячее дыхание и этот неизменный, острый аромат лаванды. Граф ничего не говорил. Он лишь долго, неотрывно всматривался в её бледное, осунувшееся лицо, словно пытался прочесть в её глазах всё то, о чём она так упорно молчала на уроках латыни. В его потемневшем, шальном серо-голубом взоре больше не было высокомерия — там плескалась глухая мука и какая-то отчаянная, болезненная нежность.

Рита ждала новых едких шпилек, злых упрёков, но Лёвенвольде поступил иначе. Неожиданно для неё он плавно отступил на полшага, бережно подкатил к ней тяжёлое бархатное кресло, стоявшее у стены, и негромко произнёс:

— Присядьте, Мария. Извольте поберечь силы.

Рита на секунду растерялась от этой тихой, непривычной заботы. Спина горела так невыносимо, что ноги действительно едва держали её, поэтому она послушно опустилась на мягкое сиденье. Но даже сидя, она продолжала сверлить камергера тяжёлым и требовательным взглядом, не позволяя себе расслабиться ни на миг.

— Что это за безумство, граф? — цедя слова сквозь зубы, заговорила она, ловя его взгляд. — Вы совсем лишились остатков разума? Запереть наставницу цесаревича в дворцовых переходах, на глазах у сотен шпионов Меншикова... Чего вы добиваетесь?

Рейнгольд медленно опустился перед её креслом на одно колено, оказываясь чуть ниже её уровня, и вскинул голову.

— Я добиваюсь правды, Мария, — прерывисто выдохнул он, и его пальцы в лайковой перчатке судорожно сжали серебряный набалдашник трости. — Перестаньте колоть меня своим ядом. Вчера Сергей... ваш брат высказал мне такие вещи, от которых у меня кровь в жилах застыла. Клянусь вам всеми святыми, я не знал, что Данилыч зайдёт так далеко! Я лишь хотел поостеречь вас, хотел, чтобы вы прекратили эти опасные игры с пажами, пока Остерман не затянул петлю. Мой расчёт... я не хотел этой крови, Мария. Не хотел вашей боли.

Маргарита слушала его, и внутри неё вскипала лавина гнева. Вся её обида за пережитый в подвале ужас, за ледяную воду и плеть рвалась наружу, но полный искреннего, глубокого раскаяния взгляд Рейна, заставил её осечься. Она видела, как дрожат его губы, как сильно ходит ходуном его грудь под расшитым камзолом, и понимала: этот гордый придворный хищник сейчас действительно ломается перед ней, сгорая от вины.

— Ваш расчёт обернулся для меня разорванным телом, Рейнгольд, — без прежнего сарказма, но с горькой усталостью обронила она, впервые назвав его по имени. — Вы двое с Меншиковым делите куски этой империи, а я едва не отправилась на плаху из-за ваших кулуарных манёвров. Я не стану просить вашей защиты. И уж тем более не позволю делать из себя послушную игрушку.

— Вы не игрушка, — Лёвенвольде решительно отбросил трость в сторону, и она с глухим стуком покатилась по паркету. Граф бережно невероятно трепетно протянул свои руки к её муфте.

Рита хотела отпрянуть, выдернуть пальцы, но тело снова предательски отказалось повиноваться разуму. Камергер аккуратно, словно касался хрупкого стекла, извлёк её тонкую ладонь из меха. Его перчатка была прохладной, но сквозь неё Рита ощутила обжигающий жар его ладони. Дрожь в её пальцах усилилась, сердце колотилось испуганной птицей, а в животе разлилась сладкая истома.

Рейнгольд медленно поднёс её ладонь к своим губам. На секунду он замер, уткнувшись лбом в её пальцы, словно безмолвно молил о прощении, а затем запечатлел долгий, невероятно нежный и благоговейный поцелуй на кончиках её подёргивающихся пальцев. Этот жест, лишённый всякой животной страсти и гвардейской наглости, прошил Риту насквозь, заставив окончательно капитулировать перед его раскаянием.

Рейнгольд не отпускал её руки. Его губы, сухие и горячие, едва заметно скользили по подушечкам её пальцев, ловя их мелкую, неуправляемую дрожь. Он целовал медленно, бережно, почти благоговейно, словно это нехитрое прикосновение было его единственным способом заглушить ту страшную вину, что выплеснул на него Сербан. Рита замерла, боясь сделать даже вдох. Изрезанная спина продолжала ныть под тяжёлым шёлком платья, но эта физическая боль вдруг отступила, сделалась далёкой и неважной, вытесненная сокрушительной горячей волной тактильного голода.