— Тогда я подниму свой полк! — горячо выкрикнул Иван Долгоруков, делая шаг вперёд. — Я батюшку заставлю в Сенате крик поднять! Мы Меншикова заставим этот указ порвать!

— Сядь на место, Ваня, и не ори, — Сербан хмуро осадил фаворита. — Власти у твоего батюшки против прямого государева слова сейчас — пшик один. Коли Данилыч прознает, что ты за нас вступаешься, он тебя первого в казармах запрёт, а нас ещё быстрее в кандалы закуёт. У нас нет лазеек. Указ подписан, и гонцы с бумагами уже, небось, на конюшнях лошадей седлают.

Комната снова погрузилась в глухое, безвыходное молчание. Антиох тихо вздыхал, Иван злился у стены, а Рита чувствовала, как её собственная вина за разорванные жизни братьев жжёт сердце невыносимой болью.

И тут Сербан вдруг коротко хмыкнул. Он окинул себя быстрым взглядом, расправил плечи и с напускной, весёлой ухмылкой обронил:

— Ну, что приуныли-то? В конце концов, военная форма на мне сидит чертовски хорошо. Кавказ так Кавказ, поглядим еще, чьи пули быстрее летают...

Маргарита не выдержала. Весь её накопленный за этот страшный день гнев, паника и страх за его жизнь прорвались наружу. Она стремительно шагнула вперёд и с размаху отвесила Сербану увесистый, хлёсткий подзатыльник по затылку:

— Не время шутить, дурак! — в ярости выкрикнула она, и из её глаз всё-таки брызнули злые, горячие слёзы. — Тебя убить там могут, понимаешь ты это своим гвардейским умом или нет?!

Сербан потёр ушибленное место, его нахальная улыбка мгновенно исчезла, уступив место серьёзному и хмурому взору. Он молча приобнял сестру за плечи, прижимая к себе и давая ей наконец успокоиться, покуда Антиох и притихший Иван Долгоруков обречённо разглядывали лакированные доски отцовского стола.

Рита принялась медленно расхаживать из стороны в сторону, крепко задумавшись и скрестив руки на груди. Тяжёлый соболь укутывал плечи, но внутри всё равно всё заледенело от безысходности. Взгляд её блуждал по старым отцовским книгам и картам, пока в голове лихорадочно выстраивался новый, безумный план.

— А что, если... — Рита резко остановилась посреди кабинета, переводя горящий, отчаянный взор с Антиоха на Сербана. — Может, нам обмануть их всех? Бежать. Тайком уехать из России, пока указ не вступил в силу. Полноте, господа, в Европе вас никто не достанет. Может, вас тайно выслать в Австрию? В Священную Римскую империю? К Карлу Шестому?

Она круто повернулась к гвардейцу, ловя его за рукав:

— Иван! Ты ведь фаворит цесаревича, у тебя есть связи на заставах, есть верные люди среди ямщиков. Ты мог бы помочь с этим? Организовать подложные подорожные листы, достать карету без гербов?..

— Я не поеду никуда! — резко и хлёстко оборвал её Сербан, сделав тяжёлый шаг вперёд и буквально силой заставив сестру замолчать.

На его лице не осталось и следа от недавней весёлости. В глазах брата вспыхнула такая яркая злость, какой Рита в нём ещё никогда не видела. Он сжал её плечи и заговорил, цедя слова сквозь зубы:

— Изволь выкинуть эти бредни из своей хорошенькой головки, Мария! Бегство офицера — это государственная измена, чистокровный бунт! Нас на первой же почтовой станции перехватят. Но даже если мы чудом прорвемся к границе... тебя ведь тут четвертуют за это! Насмерть забьют! Мало тебе меншиковских пыток было? Мало подвала, где тебя едва живую домой притащили?! Ты снова хочешь под плети Данилыча лечь ради моего спасения?! Не бывать этому. Я на Кавказ поеду, под пули пойду, но тебя этим волкам на растерзание больше не оставлю!

Рита вздрогнула от его страшных слов, словно Сербан ударил её наотмашь по лицу. Память о ледяной воде и горящей коже на спине фантомной болью прошила тело, заставив её едва слышно всхлипнуть и отшатнуться к столу.

Иван Долгоруков при упоминании меншиковских пыток и подвала мгновенно изменился в лице. Он с глубоким потрясением посмотрел на Риту и в его широко распахнутых глазах отразилось такое дикое, волнение и боль за неё, что гвардеец на секунду даже забыл, как дышать. Парень только сейчас, из яростных слов Сербана, в полной мере осознал, через какой ад пришлось пройти его черноволосой ведьме, пока он пьяным спал у её дверей.

— Вы... вы были в подвале у Светлейшего? — глухо, шёпотом переспросил Иван, делая к ней шаг и протягивая дрожащие руки, но так и не решившись коснуться её собольего меха. — Мария Дмитриевна... Господи... Что же этот ирод с вами сделал?

— Полно, Иван, не в том сейчас дело, — Маргарита упрямо утерла ладонью набежавшую слезу, заставляя свой голос звучать ровно и твёрдо, вытесняя нахлынувший страх. Она обвела взглядом затихших братьев и притихшего фаворита. — Австрия отпадает. Бежать нельзя. Сербан прав — это погубит нас всех ещё до рассвета. Лазейку нужно искать здесь, в Петербурге.

Она опустилась в отцовское кресло, чувствуя, как прежний рационализм снова берет верх над паникой. Фигуры на доске были расставлены. Иван Долгоруков стоял рядом, бледный от ярости и преданности, готовый ради неё на любое безумство. Сербан хмурился у камина. Времени оставалось всего несколько часов, и Рита понимала, что спасти её семью теперь может только прямая, безжалостная закулисная дуэль с теми двумя мужчинами, которые заварили эту кашу, — с Рейнгольдом Лёвенвольде и Александром Меншиковым.

Когда в отцовском кабинете на Миллионной Маргарита объявила, что едет к Меншикову, против этого шага запротестовал даже обычно тихий Антиох. Младшие братья и Иван Долгоруков в один голос твердили, что соваться к диктатору после недавнего подвала — чистое безумие. Но Рита настояла на своём. Она велела Ивану и братьям оставаться в тени и ни в коем случае не показываться Светлейшему на глаза. Спасать семью ей предстояло в одиночку.

Теперь она сидела в погружённом в полумрак приёмном кабинете Меншиковского дворца. Прошёл час, затем пошёл второй, а лакеи лишь хмуро цедили, что Светлейший князь изволит быть занят государственными делами. За высокими окнами окончательно стемнело, февральская вьюга с глухим стуком бросала в стёкла пригоршни сухого снега, а Рита всё ждала. Соболью шубу она оставила в прихожей, и теперь тонкая ткань тёмно-синего платья плохо защищала от сквозняков. Спина под холщовыми повязками Акулины глухо ныла от каждого вздоха.

На исходе второго часа тяжёлые дубовые двери распахнулись.

В кабинет вошёл Александр Данилович Меншиков. На нём был походный кафтан без орденов, лицо казалось уставшим, а в цепком взгляде сквозило раздражение. На его губах застыла ехидная ухмылка.

— Какой неожиданный визит, княжна Мария Дмитриевна, — протянул Меншиков, проходя к столу и тяжело опираясь о лакированное дерево ладонями. — Неужто мало вам показалось гостеприимства моих подвалов, раз вы средь ночи снова пороги моего дворца обиваете? О каких таких учебных манерах для моего Сашки вы приехали толковать?

Рита заставила себя выпрямиться.

— Я приехала говорить не о вашем сыне, Александр Данилович, а о вашей собственной власти, которая на рассвете может пошатнуться.

Меншиков недовольно нахмурился, его ехидная улыбка исчезла.

— Государыня Екатерина Алексеевна только что подписала указы против моей семьи, — ровно произнесла Рита, глядя диктатору прямо в зрачки. — Моего брата Сербана ссылают на Кавказ, а Антиоха с позором выкидывают из Академии. На первый взгляд, это обычная ревность царицы к камергеру Лёвенвольде. По двору ходят слухи, будто я у него на виду верчусь, вот государыня и пришла в ярость, решив наказать меня через братьев. Но это лишь удобный повод, Светлейший князь. Немцы вашими же руками убирают из Петербурга Кантемиров.

При этих словах Меншиков пришёл в настоящую, бешеную ярость. Его лицо багровело на глазах, крупные желваки заходили под кожей, а кулак с силой обрушился на дубовую столешницу. Диктатор до судорог боялся потерять влияние на одиннадцатилетнего Петра, и мысль о том, что Остерман с Лёвенвольде обвели его вокруг пальца через ревность угасающей царицы, привела его в бешенство.