Рита посмотрела в его перекошенное от отчаяния лицо, и внутри неё окончательно выгорели последние остатки былой девичьей истомы. Накатила одна лишь свинцовая, удушливая пустота. В её глазах застыло такое сокрушительное разочарование, от которого Иван невольно осёкся, медленно опуская руки.
— Я думала, в тебе проснулся мужчина, Иван, — тихо, но с леденящей, трезвой отчётливостью произнесла она, высраивая между ними невидимую стену. — А ты оказался лишь эгоистичным, нахрапистым подростком, которому плевать на мою волю и мои чувства. Твоё прошение — это пустой звук. И если ты ещё хоть раз попытаешься коснуться моего корсета или разинешь рот про вымышленного ребёнка — я сама пойду к твоему отцу, Алексею Григорьевичу. Я расскажу ему про твои заживающие язвы первой стадии люэса и во весь голос объявлю государыне, какую французскую гниль ты пытался принести во фрейлинский корпус. Старый князь тебя в кандалах в Сибирь ушлёт, дабы род свой не позорил… Ты мне глубоко противен.
До Ивана наконец-то начало доходить, какую страшную петлю он сам затянул на своей шее, и как безжалостно Рита растоптала все его надежды. В его хмельной от страсти голове, ещё не знавшей, что Сербан уже уничтожил злосчастное прошение, её слова взорвались раскатистым громом. Весь его мир, выстроенный на гвардейском упрямстве и фанатичной вере в собственное право обладать этой женщиной, в один миг превратился в прах. Гвардейская спесь, державшая его до сих пор, разлетелась в щепки.
Фаворит империи, гроза казарм и любимец престола, судорожно схватился руками за голову, ломая пальцами белокурые пряди. Его лицо стало мертвенно-серым от первобытного страха перед позором, Сибирью и, главное, перед той глухой, безразличной бездной, что сквозь призму веков смотрела на него из её глаз. Из его потемневших глаз брызнули настоящие, горькие и безудержные мужские слёзы полного, сокрушительного поражения.
Он не просто опустился — он рухнул перед ней на колени прямо на холодный паркет кабинета. Иван пополз к ней в ноги, ломая гвардейскую гордость, и мёртвой хваткой вцепился в подол её синего шёлкового платья, сминая дорогую ткань своими дрожащими пальцами.
— Маша... Машенька, пощади! — исступлённо, захлебываясь собственным дыханием, запричитал он снизу вверх, и этот крик, полный животного отчаяния, со свистом резал тишину. — Прости меня, дурака! Клянусь, я заберу бумагу! На коленях приползу к Макарову, выкраду, зубами выгрызу! Не губи, Машенька! Не прогоняй меня!
Он припал лицом к её ногам, разразившись грязными, удушливыми рыданиями, от которых его широкие плечи дико, судорожно тряслись под сукном кафтана. Парень принялся исступлённо, жадно выцеловывать подол её платья, пачкая дорогой синий шёлк слезами, словно сумасшедший, молящий о прощении у сурового божества.
— Я рабом твоим буду, ведьма... Только не смотри так! Не лишай меня надежды! Всё исполню, на французском писать стану, букварём подавлюсь! Позволь хоть рядом стоять, Маша! — выл он, задыхаясь от слёз и зарываясь лицом в складки её юбки.
Рита смотрела на эту сокрушительную подростковую истерику сверху вниз, и в её груди, наперекор всей хвалёной прагматичности, глухо заныла живая, человеческая боль. Она вовсе не была бесчувственной машиной. Ей было искренне, до щемящей судороги в горле жаль этого мальчишку. Ей не хотелось вот так безжалостно, в щепки ломать его гвардейскую гордость и топтать чувства, но белокурый фаворит был во всём виноват сам — его бешеная, пубертатная вспыльчивость и нахрапистый эгоизм затянули эту петлю на их шеях.
Вместе с этой жалостью внутри ворочалась горькая, удушливая обида на саму себя. Рита с тоской понимала, что ведь был... был тот самый крохотный, призрачный шанс, что когда-нибудь в далёком будущем из его слепого обожания, молчаливой заботы и верности могло вырасти что-то настоящее, способное отогреть её одинокую душу в этом хищном веке. И больше всего ей было жаль той безумной бальной ночи в её спальне — Рита понимала, что сама зашла слишком далеко, сама переступила черту, и её ласки стали для Ивана роковой точкой невозврата, полностью лишившей его рассудка.
Она сделала глубокий, прерывистый вдох, собирая остатки душевных сил. Спрятать эти метания под ледяной маской фрейлины стоило ей колоссального труда. С тяжёлой, давящей болью в самом сердце, но со звенящей, непреклонной решимостью Рита мягко, но уверенно потянула ткань своего синего платья вверх, осторожно высвобождая шёлк из его ослабевших, судорожно сжатых пальцев.
Иван так и остался стоять на коленях посреди пустого класса. Он больше не пытался её удержать — лишь задыхался в грязных, удушливых рыданиях, раз за разом беспомощно утирая намокшими обшлагами кафтана сочащиеся из глаз горькие слёзы полного поражения.
Рита толкнула тяжёлую дубовую дверь. Створка с сухим, глухим стуком распахнулась настежь, и она стремительным шагом покинула кабинет, даже не обернувшись на прощание, чтобы не растерять эту вынужденную, спасительную жестокость. Долгоруков остался рыдать на холодном паркете в полном одиночестве, умываясь слезами посреди затихающего эха своей разорванной любви, а Рита шла по коридору фрейлинского корпуса, сжигая мосты и чувствуя, что часть её души безвозвратно испачкана и кровоточит.
