А ведь надежда ещё оставалась на то, что она в наркотическом бреду.

У окна стоял огромный, окованный потемневшим железом дубовый сундук, на котором лежала какая-то сложенная вчетверо старая шерстяная одежда. На бревенчатых стенах, обтянутых байками, местами прогорели сальные фитили, наполняя комнату запахом гари. Пара свечей тускло мерцала в углу под потемневшими окладами старинной иконы.

Под Ритой была глубокая мягкая перина, которая пахла старыми перьями и сухим лавандовым маслом, призванным глушить запах болезни. Настоящий ужас сковал её разум, но Рита всё ещё оставалась репортёром. Игра на выживание в этом дремучем веке начиналась прямо сейчас.

Девка Акулина тем временем продолжала робко топтаться у кровати. Она то шуршала своим передником, то принималась плавно вытирать край миски уголком платка. Рита сделала глубокий прерывистый вдох — нужно было зацепиться хоть за какую-то твёрдую цифру, чтобы восстановить координацию во времени.

— Какое… какое сегодня число? — её голос прозвучал глухо, натужно.

Акулина испуганно моргнула. Она поспешно перекрестилась на тёмный оклад в углу, после чего заговорила тихим, угодливым шёпотом.

— Так двадцать шестое октября, барыня. Конец месяца уж, почитай. Зима на Неву катит, ветра вон как ставни бьют, прости Господи… Горячка-то у тебя, голубушка, аккурат с Покрова началась, недели три почитай в беспамятстве пластом лежала. Лекари-то немецкие руками махали, сказывали мол отлетела душа княжны Марии. А я вот…

Рита девку больше не слушала. Из всего потока слов мозг выхватил главное:

«Двадцать шестое октября».

Но год? Какой сейчас, чёрт возьми, год? Спросить об этом служанку прямо было нельзя. Очевидно, Акулина сочтёт барыню безумной, закричит и притащит тех двоих, Костьку с Матвеем, которые только что пытались мародёрствовать у её постели.

Впрочем, Маргарита заставила себя немного расслабиться. Она медленно откинула голову на пахнущую старыми перьями подушку. Пусть жёсткое напряжение в мышцах чуть спало, но в голове по-прежнему царил настоящий, неуправляемый хаос. Мысли путались, налетали одна на другую, превращаясь в сплошной лихорадочный гул.

«Ладно. Допустим, я в теле Марии Кантемир».

Очевидно сейчас либо начало, любо конец тысяча семьсот двадцатых. Но жив ли Пётр? Ведь если он жив, то Екатерина Первая сейчас делит с ним трон?

«Нет, постой! Если Пётр жив, почему меня укрывают в этом сыром, Богом забытом доме на окраине болот? Почему мои братья ведут себя как нищие стервятники, готовые обобрать умирающую сестру ради Сената? Здесь что-то не так. Так-то, я ничего не знаю о здешней расстановке сил. Что делает ситуацию ещё более опасной».

Рита судорожно выдохнула, чувствуя, как к горлу подкатывает горькая, острая тошнота бессилия. Или от болезни…

Но не это важно! Как жить в этом средневековом варварстве? Как вообще репортёру из двадцать первого века существовать в мире, где нет интернета, связи, элементарной гигиены, а люди мыслят категориями рабства и сословий? Как это произошло? Из-за чего?

Она медленно вытащила левую руку из-под подушки и поднесла её к лицу. Тусклый, колеблющийся свет сальной свечи упал на её новые, изящные тонкие пальцы. Перстень Дмитрия Кантемира сидел на безымянном пальце. Тяжёлый, массивный, с мутным, похожим на запёкшуюся кровь гранатом в центре серебряного двуглавого орла. Кольцо казалось чужеродным наростом на этой холёной коже.

Маргарита перехватила перстень правой рукой. Её ногти с силой упёрлись в серебряный ободок. Она попыталась резко сорвать кольцо с пальца, преодолевая сопротивление сухой, горячей кожи.

Но нет. Перстень не поддавался.

Металл намертво застрял у самого основания пальца, причиняя острую, режущую физическую боль. Рита хмурила брови, но кольцо словно вросло в плоть Марии Кантемир. Оно не двигалось ни на миллиметр.

«Вон отсюда… Пусти меня, тварь!— паническая, злая мысль забилась в сознании, тем временем как пальцы упрямо крутили проклятый кусок серебра. —Как же попасть домой? Как вернуться назад, во Внуково, к Косте, к моей понятной, управляемой жизни? Должен же быть обратный механизм. Если перстень забросил меня сюда на заброшенном заводе под Лизингом, значит, он и должен вернуть меня обратно».

Однако магия этого века молчала.

Пробуждение на следующий день далось Рите ценой глухого, изнурительного оцепенения. Вся прошлая ночь, с её диким хриплым кашлем, вытянула из нового тела последние крохи скупных сил, из-за чего она почти сразу нырнула в глубокий, липкий сон.

Ей снился заброшенный кирпичный завод под Лизингом. Причём во сне всё было пугающе осязаемым, до мельчайших тактильных деталей. Рита снова чувствовала лицом прохладный майский воздух, густо пропитанный запахом сырой извести и ржавого железа. Перед ней стоял тот самый таинственный мужчина в тяжёлом тёмном пальто. Поля его промокшей фетровой шляпы были опущены, скрывая глаза, но теперь Рита отчётливо видела его тонкие, бескровные, бледные губы.

На гладкой бетонной плите лежала влажная, грубая холстина с бриллиантовой парюрой. И в самом центре этого ювелирного безумия покоился массивный серебряный перстень-печать. Мужчина в шляпе методично разгладил большим пальцем в кожаной перчатке рукав плаща, а затем его тонкие губы искривились в зловещей, торжествующей усмешке. Он словно знал, что произойдёт дальше. Рита во сне снова испытывала то самое неодолимое, почти гипнотическое желание примерить перстень. Этот иррациональный импульс заставил её протянуть руку, подушечки пальцев коснулись холодного металла, и гранат под её кожей полыхнул багровым огнём…

Маргарита резко открыла глаза, из её горла вырвался короткий, задушенный всхлип. Она судорожно дёрнула левую руку к себе, пряча её под тяжёлую, пахнущую старыми перьями перину. Разум мгновенно очистился от сонного марева, уступая место холодному, трезвому анализу. Горячка наконец-то отступила, оставив после себя лишь дикую слабость и ноющую боль в суставах.

Она лежала неподвижно. Сквозь полуприкрытые деревянные ставни в комнату пробивался блёклый, серый утренний свет, с улицы доносился монотонный шум холодного ветра. Рита медленно перебирала в уме детали своего ночного кошмара. Ей нужна была точность и структура.

«Нет, Ланская, это был не просто обморок на заводе. И это точно не случайное совпадение. Мужчина в шляпе... Он ведь усмехался. Он знал, что я надену этот чёртов перстень. Из чего следует, что меня закинули сюда умышленно».

Кто-то очень сильный и расчётливый аккуратно выстроил всю эту цепочку: от слива информации до встречи на заброшенном заводе под Лизингом. Но какая цель у этого манёвра? Зачем кому-то понадобилось руками Риты Ланской переписывать жизнь царской фаворитки? От этих мыслей она лишь мрачно нахмурилась, нервно прикусив губу. Хаос в голове уступал место ледяной злости.

От этих мыслей Рита лишь мрачно нахмурилась. Её обманули. Её использовали как слепое оружие. При всём том, что она понятия не имела, кто стоит за этим грандиозным временным подлогом, Рита Ланская собиралась выжить и переиграть кукловода.

Дверь тихонько скрипнула. Тяжёлый дубовый засов, который вчера с таким грохотом задвинули мужчины, теперь отошёл мягко. В комнату гуськом скользнули две девки. Впереди шла Акулина, причём в руках она бережно несла глубокую оловянную миску. Из неё валил густой, жирный пар. За ней следовала вторая служанка, помоложе, тащившая через плечо целую охапку сухих, жёстких полотен и глиняный кувшин. В покоях сразу запахло варёным петухом и укропным семенем, и этот мясной дух мгновенно перебил застоявшуюся сырость спальни.