— Я пришла из будущего, Сербан, — спокойно ответила она. — Из времени, которое наступит через триста лет после вашего века. Мой мир совсем иной. Наша письменность, наши законы и мысли — всё другое.

Брат опешил. На его лице отразилось замешательство. Он судорожно сглотнул, переваривая услышанное, и его пальцы до хруста сжали обшлаг кафтана.

— Через триста лет?.. — сиплым шёпотом повторил он, словно примеряя эту немыслимую цифру к своей реальности. — Значит, ты... ты мертва в своём времени? Или ещё не родилась? Как можно прийти оттуда, чего ещё нет на свете? Это чернокнижие какое-то.

— Для меня вашего времени уже давно нет, оно осталось лишь на пожелтевших страницах архивных книг, — мягко пояснила Рита, чувствуя, как внутри ворочается привычное одиночество человека, заброшенного на чужую планету. — А для вас моего мира ещё нет. Но я здесь, в теле Марии, и это всё, что нам нужно знать для дела.

Сербан лихорадочно заходил по спальне, его ботфорты глухо стучали по паркету. В его гвардейском, практичном уме мгновенно выстроилась совсем другая, манящая цепочка. Он резко замер прямо перед ней, нависая над бюро.

— Постой... Если ты из будущего, и для тебя наш век — лишь прочитанная книга... Так ты, получается, знаешь всё, что нас ждёт в ближайшем будущем?! Знаешь, кто взойдёт на престол после Екатерины? Знаешь, что станет с Меншиковым, с Долгоруковыми... со всеми нами?! Ты ведь можешь назвать каждую дату, каждую измену до того, как она случится?

Рита хмуро покачала головой, остужая его внезапный, опасный азарт.

— Не совсем, Сербан, — сухо оборвала она его порыв. — Лишь в общих чертах. Я помню ключевые фигуры, перевороты, даты смертей и громкие опалы, которые попали в учебники истории через века. Но я не знаю каждого мелкого шага, каждого тайного доноса и каждой шпильки, что плетутся в этих галереях прямо сейчас. История — штука изменчивая. И то, что мы с тобой нынче творим на Миллионной, уже начинает ломать те старые строчки.

Она замолчала, переводя дыхание, а затем решительно вытащила из-под ворота синего платья то самое свежее письмо от Матвея и Константина, которое так взбесило её четверть часа назад. Рита бросила плотную бумагу на стол, прямо под нос брату.

— Вот, гляди. Братья наши подсуетились. В понедельник требуют меня на Миллионную на смотрины. Какого-то богатого жениха везут, — Рита зло прикусила губу. — Так вот, Сербан, в моих знаниях, в той истории, которую я помню, настоящая Мария Кантемир никогда в жизни не была замужем. Она прожила свой век в гордом одиночестве и умерла, пережив всех своих братьев. А Матвей с Константином сейчас ломают этот уклад. Они затеяли какую-то свою дурацкую игру за моей спиной.

Сербан нахмурился, быстро пробегая глазами по строчкам письма. Его обида окончательно угасла, уступив место трезвому расчёту.

— И что ты хочешь от меня? — тихо спросил он, поднимая на неё взгляд.

— Мне нужна твоя помощь, Сербан, — твёрдо произнесла Рита, шагнув к нему вплотную. — Нам нужно во что бы то ни стало избавиться от этого навязанного брака. Если братья выдадут меня замуж, они заберут власть над усадьбой, закроют мой салон, а меня запрут в чужом доме. Весь мой план по спасению вас с Антиохом рухнет. Мы должны сорвать эти смотрины в понедельник так, чтобы у Матвея с Константином руки отсохли дальше соваться в мои дела. Ты поможешь мне?

Сербан долго смотрел на неё — пристально, хмуро, словно пытался разглядеть за чертами лица Марии Кантемир невидимые механизмы тех самых трёхсот лет. На его губах снова появилась понимающая ухмылка.

— В общих чертах, говоришь... — Сербан весело и лукаво хмыкнул, качая головой. — Что ж, Машка, этого нам более чем достаточно, дабы Остерман не успел сожрать наши головы, а братья не успели продать тебя повыше. Изволь спать. В понедельник я поеду с тобой на Миллионную. Будем вместе твой исторический уклад защищать и женитьбу эту проклятую ломать. Посмотрим, каков там кавалер выискался.

Сербан уже взялся за кованую скобу двери, но вдруг замер, словно наткнувшись на новую, ещё более острую мысль. Его ехидный взгляд снова скользнул по Рите, а на губах расцвела чисто мужская ухмылка. Он медленно отпустил ручку и, заложив руки за спину, шумно выдохнул, явно не собираясь уходить просто так.

— Постой-ка. Если ты у нас пророк из далёких веков... то отчего ты так усердно лезешь в жизнь великого князя Петра? Зачем тебе этот мальчишка, эти субботние классы латыни, этот твой «Молодой круг»? Ты ведь не просто грамоте его учишь, ты его под себя подминаешь. Зачем? Чтобы переписать ваши пожелтевшие учебники? Да и с Иваном как-то неловко выходит. Долгоруков от твоих речей и ласк совсем рассудок потерял, на куртаге замуж звать грозился, а под утро в окно сиганул. Ты его ради престола в постель уложила или грех этот бальный тоже в твоих архивах записан был?

Рита нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение от его расспросов. Раз уж они сорвали маски, Сербану нужно было дать понять, какая бездна ждёт их впереди, чтобы у гвардейца раз и навсегда пропало желание ехидничать.

— Тебе хочется знать, зачем мне великий князь? — ядовито выплюнула она брату прямо в лицо, заставив его ухмылку мгновенно погаснуть. — Так слушай. Я не знаю точных дат, в моей памяти стёрлись числа и месяцы, но я слишком хорошо знаю, что ждёт нас всех в этом проклятом году. Скоро... очень скоро государыня Екатерина угаснет. Престол займёт этот одиннадцатилетний мальчик, Пётр. И знаешь, что с ним сделают эти драгоценные Долгоруковы, за чьим сынком ты нынче со шпагой бегал? Они заберут у Меншикова власть, окружат юного императора своей хищной сворой, станут возить по кабакам, безудержно спаивать и таскать по лютым морозам на псовую охоту, пока несчастный ребёнок не издохнет от оспы, не успев даже повзрослеть! Клан Долгоруковых самолично сгубит царя ради своих амбиций, а потом сам же отправится на плаху и в Сибирь!

Сербан от такого страшного пророчества опешил. Его лицо мгновенно побледнело, он судорожно сглотнул, во все глаза глядя на тяжело дышащую сестру.

— А Иван... — Рита горько вздохнула, отводя взгляд в сторону тлеющего камина. Воспоминания о безумной ночной близости и раскалённом тумане бани удушливой волной отозвались в груди. — Так вышло, Сербан. И не спрашивай меня о нём более. Не изволь совать нос в мои чувства.

Брат долго молчал, переваривая услышанное. Гвардейская спесь с него осыпалась полностью. Он подошёл ближе, нависая над столом, и его низкий голос зазвучал с горькой, отчаянной настойчивостью.

— Но если всё так... Если ты ведаешь про смерть царя и грядущую погибель Долгоруковых... Разве я не смогу тебе помочь, коль буду всё знать? Мы ведь теперь в одной лодке пред отцовской памятью! Если ты знаешь, где Остерман капкан поставит, а где Меншиков оступится — скажи мне! Намного легче ломать чужие умыслы, когда бьёшь наверняка, а не мечешься вслепую по дворцовым углам.

— Я сказала тебе всё, что тебе дозволено знать, Сербан, — отрезала Рита, возвращая на лицо холодную маску. Про Лёвенвольде она даже упоминать не стала — она чётко помнила, что сразу после скорой кончины Екатерины холёный прибалтийский граф стремительно и окончательно потеряет весь свой политический вес при дворе, превратившись в ничто. Тратить на него слова не имело смысла. — Твоё дело — быть моим щитом и держать гвардейскую сталь наготове. А в понедельник — изволь стоять со мной на Миллионной против Матвея и Константина.

Сербан долго всматривался в её бледное, решительное лицо, а затем тяжело вздохнул и глухо обронил:

— Твоя воля, ведьма. Раз батюшка велел следить, так тому и быть. Но кавалера этого, которого братцы сосватали, мы в понедельник знатно проучим. Спи давай.

Он круто развернулся и на сей раз окончательно покинул спальню. Рита осталась стоять у открытого бюро в полной тишине, а за окном упрямо выла метель.

Когда шаги Сербана окончательно затихли в глубине тёмного коридора, Рита медленно опустилась в глубокое бархатное кресло у камина. В комнате снова воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь глухим, заунывным воем февральской метели за стёклами. Мысли, только что нёсшиеся со скоростью лавины, начали постепенно укладываться в чёткую схему, она принялась лихорадочно взвешивать все риски от этой ночной откровенности.