Сани наконец затормозили у ворот усадьбы на Миллионной. Рита аккуратно спрятала зашифрованный лист.
У самого входа в дом, едва Рита успела ступить на занесённое снегом крыльцо усадьбы, из морозной белой круговерти февральского снегопада бесшумно выросла высокая фигура. Рейнгольд Лёвенвольде. Камергер не дал ей сделать и шага к дверям — он настойчиво до боли перехватил её за локоть и не обращая внимания на удивлённый взгляд лакея, потащил за собой в глубь сада, к заснеженной деревянной беседке с заваленной сугробами крышей. На улице было около двух часов, но из-за метели свет казался серым и блёклым. Колючий снег ложился на мех её тяжёлой шубы, но графа это не заботило.
Едва они укрылись под надёжной крышей беседки, Рейнгольд круто развернул её к себе. Его лицо исказилось от ярости, а серо-голубые глаза горели опасным огнём. Он тут же пошёл в атаку.
— Вы всё-таки не оставили эти игры с недорослями, княжна Мария! — процедил он сквозь зубы. — Ваш «Молодой круг» на Миллионной — это прямая, чудовищная угроза всему двору! Вы собираете вокруг малолетнего Петра детей из самых хищных кланов. Ваши кулуарные игры и вольные слова опасны для государыни Екатерины! Ежели Тайная канцелярия прознает, о чём вы тут баете с пажами, Меншиков не просто ваш салон закроет, он весь ваш род Кантемиров живьём в землю закопает или в кандалах в Сибирь ушлёт!
Маргарита резко перебила его, упрямо вскидывая подбородок прямо навстречу летящему в лицо снегу. Она ядовито улыбнулась, показывая графу, насколько он не прав в своих страхах.
— Извольте умерить свои речи, граф! Мой салон учит гвардейских детей латыни и верности престолу, а не бунту! Вы чаете увидеть здесь заговор, потому что сами панически боитесь оступиться на этой придворной доске, и вам везде мерещатся капканы! Оставьте свои угрозы, граф Рейнгольд. Меня они не пугают.
Лёвенвольде от её леденящего отпора лишь сильнее закипел, его желваки судорожно заходили под кожей, а ухмылка на губах стала по-настоящему злой. Он подался вперёд, обжигая её лицо своим ревнивым шёпотом.
— Верности, говорите?.. Какая сочная ложь, Мария Дмитриевна! Вы просто согнали этих мальчишек на Миллионную, чтобы пополнить свой личный, версальский уклад! Вы себе круг будущих любовников подбираете, княжна, прямо под носом у Коллегий! Низко же пала великая Мария Кантемир, раз сначала под самим императором Петром Великим лежала, а теперь под простым, ничтожным гвардейцем кувыркается! Кто следующий в вашей постели окажется, Мария?
Внутри у Риты всё мгновенно перевернулось. В груди заклокотала чистейшая ярость — и на его холёное высокомерие, и на саму себя за внезапную, предательскую слабость в ногах, которая накатила при одном лишь прикосновении его рук. Но сильнее всего её взорвало от дикой глупости Лёвенвольде и этого грязного обвинения в совращении малолетних. Для этого сурового века тринадцатилетний Голицын или шестнадцатилетний Одоевский считались почти мужчинами, готовыми к браку и службе. Но для неё, с её умом журналиста из двадцать первого века, все они были просто глупыми, нескладными детьми. Да даже восемнадцатилетний Иван Долгоруков, несмотря на всю его гвардейскую спесь и ночную страсть, по сути оставался ещё сущим ребёнком.
Злость в её глазах вдруг сменилась убийственной усмешкой. Она лениво поправила меховой воротник шубы и, заглядывая камергеру в глаза, с иронией протянула:
— Ну, допустим, и так, граф... И что с того? Вас это так сильно задевает? Неужто вы просто завидуете моему разнообразному постельному увлечению? Боитесь, что на этой шахматной доске вам места больше не осталось?
Рейнгольд от такой немыслимой наглости буквально зарычал. Потеряв остатки своего хвалёного версальского самообладания, он с силой рванул её на себя, ухватив огромными руками за плечи, и принялся яростно трясти, словно пытался выбить из неё всю её дикую, упрямую дурь.
Рита зло усмехнулась прямо в его перекошенное от ярости лицо. Прежде чем Лёвенвольде успел сообразить, что происходит, она резко сместила центр тяжести и на чистых, въевшихся в подкорку рефлексах из своего прошлого мира сделала ему короткую, жёсткую подсечку под опорную ногу.
Рейнгольд, совершенно не ожидавший от хрупкой барочной барышни в тяжёлой шубе такого приёма, покачнулся. Его сапог скользнул по насту, и граф, чертыхнувшись, вынужден был выпустить её плечи, чтобы удержать равновесие. Маргарита мгновенно отшатнулась, увеличивая дистанцию, оправляя помятый мех.
— Извольте держать свои грязные руки при себе, граф! Вы совсем рассудок потеряли в своей немецкой слободе? Набрасываться на фрейлину в чужом саду, словно кабацкий разбойник — это ли ваши хвалёные версальские манеры? Как прискорбно. Видно, породистый лоск осыпается с вас быстрее, чем краска с этой беседки.
Лёвенвольде, восстановив равновесие, замер напротив неё, тяжело и часто дыша. В его глазах плясало уязвлённое мужское самолюбие, что воздух между ними, казалось, вибрировал от напряжения. Они оба были злы до крайности и метали друг в друга настоящие молнии.
— Вы зайдёте слишком далеко, Мария, — процедил он сквозь зубы, и его пальцы так яростно сжали набалдашник трости, что суставы побелели. — Вы чаете, что ваша наглость останется безнаказанной? Барон Остерман обязательно узнает обо всех ваших махинациях с недорослями. До единого слова! Вице-канцлер быстро развернёт ваш молдавский узел.
— О? И кто же ему об этом скажет? — Рита скрестила руки на груди, со злой иронией вскидывая брови. — Вы, Рейнгольд? О, как это неожиданно... Хотя нет, постойте. Отчего же неожиданно? Вы ведь уже далеко не в первый раз меня сдаёте. Для вас это, кажется, стало излюбленной придворной забавой — бегать к Остерману с доносами на мои встречи.
— Я спасаю престол от вашей дикой дури! — шагнул он к ней, почти прижимая её к деревянной балюстраде, так что Рита явственно ощутила кожей его раскалённый, пахнущий дорогим табаком жар. — Вы крутите гвардейцами, как девками в борделе! Вас до судорог манит эта власть, Мария, вы готовы лечь под любого, кто приблизит вас к трону!
— Как грубо, граф. Неужто у вас самого лавры постельной игрушки государыни отбирают, раз вы так сильно исходите жёлчью? — её голос опустился до опасного, интимного шёпотом, а глаза потемнели от клокочущей, злой страсти. — Вас ведь до безумия бесит вовсе не Тайная канцелярия. Вас сводит с ума то, что этот «ничтожный гвардеец» получил ночью то, сего вам не досталось. Вы захлёбываетесь собственной гордыней, Рейнгольд!
— Гордыней?! Перед мальчишкой?! — Лёвенвольде почти выплюнул эти слова ей в губы, его дыхание обжигало лицо, а взгляд лихорадочно, голодно скользнул по её губам и шее, где под мехом шубы бешено билась жилка. Яркий, удушливый сексуальный подтекст этой яростной стычки душил обоих. — Да из-за таких, как вы, ломаются целые династии! Вы можете кусать губы под кем угодно ради своих кулуарных игр, но вы не гроссмейстер на этой доске, Мария. Вы лишь опасная девка, которая слишком высоко взлетела. И падать вы будете громко. Каждую секунду вашей греховной ночи вы лишь доказывали, насколько мелки ваши притязания.
— Мечтайте, граф, мечтайте, — рассмеялась Рита, хотя её сердце колотилось так оглушительно, что стук отдавался в ушах. — Мои притязания — это раскалённый вулкан, в котором вашему немецкому льду места нет и не будет. Извольте убраться с моего пути, пока я не позвала лакеев и не объявила на весь Петербург, как камергер Лёвенвольде караулит молдавскую княжну в февральских сугробах!
Они стояли так близко, что их одежда соприкасалась, а злые, агрессивные взгляды скрестились, словно гвардейские шпаги. Ни один не хотел уступать в этой безумной, полной обоюдного вожделения и ненависти дуэли.
Рита оставила последнее слово за собой и, круто развернувшись, ушла к дому, упрямо задрав нос и высоко неся голову сквозь февральскую метель. Тяжёлый подол шубы заменял ей шлейф, а ледяное презрение на лице служило надёжным щитом. Но стоило ей перешагнуть порог усадьбы и с глухим стуком захлопнуть за собой массивные двери, как всё её хвалёное хладнокровие мгновенно осыпалось. Рита бессильно прислонилась спиной к деревянной створке. Её всю крупно трясло от пережитого накала страстей и унизительных слов, а сумасшедшее, бешеное сердцебиение оглушительным набатом отдавалось в самых ушах. Руки предательски дрожали, и она судорожно сжала пальцы, пытаясь унять эту предательскую слабость после стычки с Рейнгольдом.
