Я поправила бретельки и опустила руки на бедра.

— Тебе нравится? — спросила я.

Я хотела его подразнить, но тут он улыбнулся, и от этого зрелища мое сердце пропустило удар. Захария был просто невыносимо красив. Иногда об этом было сложно помнить, потому что я так часто чувствовала себя под его опекой.

Он подался вперед, делая последнюю затяжку. Выпуская клуб дыма, он посмотрел на меня из-под длинных ресниц.

— «Восхваление» — не стриптиз-клуб, — произнес он. — И это единственная причина, по которой я вообще рассматриваю возможность позволить тебе здесь танцевать.

— Я не тупая, Захария, — ответила я.

Мимолетное влечение, которое я к нему почувствовала, испарилось без следа. Я потянулась в сумку за парой чулок до бедра. Балансируя на одной ноге, я натянула один чулок, а затем второй.

— Я и не говорил, что ты тупая, — сказал он, туша сигарету.

— А как ты назовешь то, что говоришь мне о вещах, о которых я и так знаю? — спросила я.

— Предупреждением.

— С чего ты взял, что я бы стала раздеваться перед кем попало?

— Давай не будем делать вид, будто ты не готова на что угодно, лишь бы поебать мне мозги, — мрачным тоном пояснил он.

— Ты же понимаешь, что я постоянно принимаю решения, вообще не задумываясь о том, как ты отреагируешь, — ответила я, доставая из сумки туфли на каблуках: последний штрих моего наряда. Я всунула ногу в одну из них, используя столик перед Захарией в качестве опоры, чтобы застегнуть ремешки.

— Понимаю, — сказал он. — Именно поэтому я говорю тебе сейчас, прежде чем мы это начнем: эти правила не обсуждаются, Лилит. Ты делаешь то, что я говорю, или не работаешь вообще.

Я почувствовала, как внутри все скручивается, словно змея перед броском. Реакция была автоматической. Я терпеть не могла, когда мне указывали, что делать, но именно поэтому Захария меня и предупреждал. Он знал, что моя бунтарская жилка — это не просто период. Это часть моего характера.

— Да, папочка, — произнесла я голосом, пропитанным густым сарказмом.

На скуле Захарии дернулся желвак, но уголок его рта пополз вверх, а в глазах блеснул темный огонек.

— Хорошая девочка, — похвалил он низким, хриплым голосом. Откинувшись на спинку дивана, он снова закинул ногу на ногу. — А теперь танцуй для меня.

Я скрипнула зубами, бросив на него гневный взгляд, но по тому, как он смотрел в ответ, понимала: это часть его проверки. Он знал, что я не выношу авторитетов, особенно когда он пытался их навязывать. Если он даст мне эту работу, технически он станет моим боссом.

Впервые в жизни мне придется не только слушать, но и подчиняться. В какую же гребаную херню я ввязалась?

— Без музыки? — спросила я.

— Включи свою, — ответил он.

— Ты скучный, Захария.

Его губы дрогнули, и он слегка запрокинул голову.

— Ты не захочешь танцевать под мою музыку, любовь моя.

Обычно мне удавалось игнорировать эффект этого прозвища, но в этот раз, когда он его произнес, мне пришлось покрутить шеей, чтобы скрыть пробежавшую по телу дрожь. Хоть Захария и обвинял меня в том, что я ебу ему мозги, сам он играл в ту же игру, и меня это вполне устраивало.

Я как раз собиралась выебать мозги ему.

Я отвернулась и, наклоняясь за телефоном в сумке, продемонстрировала ему задницу. Повернувшись к Захарии, я заметила, как его взгляд торопливо метнулся к моему лицу. Мне захотелось улыбнуться, но я не хотела, чтобы он украл ту кроху власти, которую я только что отвоевала.

Я протянула телефон Захарии.

— Нажмешь на воспроизведение, когда я скажу.

Он взял гаджет, не сводя с меня глаз.

— Никаких вопросов? — спросил он.

— О прощении попрошу позже, — бросила я и отвернулась, чтобы занять исходную позицию.

Стоя к нему спиной, я вызывающе отставила бедро. Приготовившись, я бросила на него взгляд через плечо.

— Нажимай, Захария, — произнесла я с придыханием. Я не планировала звучать настолько соблазнительно. Правда заключалась в том, что мне просто не хватало воздуха. Как бы меня ни заводил сам танец, и попытка раздразнить Захарию, я до одури хотела получить эту работу.

Заиграла музыка — медленный, знойный ритм. Похоже на мелодии, под которые танцевала Коко перед своим последним выходом за ночь, который, по ее словам, был самым важным.

«Это то, что их всех заводит», — говорила она.

Я улыбнулась, вспомнив ее слова, и позволила музыке впитаться в мою кожу. Я чувствовала, как она пульсирует в венах. Она была проводником, который заставлял меня двигаться.

Я кайфовала от этого. Я полностью в этом растворялась.

В моей жизни было очень мало вещей, которые я контролировала, но во время танца я чувствовала свою власть. Здесь не было магии, только простота и красота движущегося тела. И я хотела, чтобы Захария был загипнотизирован.

Я медленно подняла руки, ладони заскользили по заднице, бокам, груди, взметнулись высоко над головой и плавно опустились вниз. Бедра покачивались, пока я поворачивалась боком, пуская по телу медленную волну. Я не отрывала взгляда от Захарии, что было легко, ведь его глаза были прикованы ко мне. Его подбородок был опущен, губы плотно сжаты. Такой взгляд заставил бы любую другую женщину остановиться как вкопанную, но я к нему привыкла.

Я улыбнулась.

— Ты вообще когда-нибудь расслабляешься, Захария?

Я тяжело дышала, опускаясь вниз, широко раздвинув колени и скользя ладонями по бедрам. Он промолчал, но расцепил ноги и поменял позу. Одна его рука легла на бедро, другая осталась на спинке дивана.

Я продолжала двигаться, выгибая тело дугой и растягиваясь на полу, прежде чем снова подняться на ноги.

— Когда ты научилась танцевать? — спросил он.

— Коко научила, — ответила я, вскидывая руки над головой и покачивая бедрами из стороны в сторону.

— Ну конечно, — хмыкнул он.

На секунду его тон сбил меня с ритма, и мне пришлось догонять музыку. Меня окатило мимолетной волной смущения, которая тут же сменилась раздражением.

— Почему ты так это сказал? — спросила я.

— Как — так?

— Так, будто ты не одобряешь Коко.

— Не делай поспешных выводов, Лилит, — осадил он.

Повисла пауза. И хотя я знала, что должна сосредоточиться на танце, я не могла удержаться от еще одного вопроса:

— Ты злишься?

Я не могла смотреть на него, что в корне противоречило всему смыслу происходящего. Я должна была поддерживать зрительный контакт, но не хотела видеть выражение его лица.

— Почему ты вечно меня об этом спрашиваешь?

— Не знаю, — ответила я.

Гнев просто казался естественной реакцией на любой мой поступок. Главный вопрос заключался в другом: почему меня вообще волновало, что он думает?

— Ты ждешь, что я буду тебя осуждать? — спросил он.

Я больше не хотела разговаривать. Его вопросы мешали мне сосредоточиться на работе, поэтому я промолчала и вместо этого сфокусировалась на энергии в комнате. Воздух казался наэлектризованным. Во время моих танцев так было всегда, но когда движения становились медленными и чувственными — особенно. Мне нравилось представлять, что я избавляюсь от всего ненужного: от чувства вины, которое взращивали во мне родители, от страха не выжить в этом мире; от отчаяния, которое неделю за неделей гнало меня на Аллею Контрабандистов.

Когда я снова посмотрела на Захарию, я уже не чувствовала себя такой потерянной.

Я подошла ближе, не разрывая зрительного контакта, и положила руки ему на колени. Поводя бедрами, я опустилась перед ним на пол, а затем снова поднялась, скользя ладонями вверх по его бедрам.

Он меня не остановил.

Захария был отлично сложен. Я много раз видела его без рубашки, но ощущать твердый рельеф его мышц было совсем другим делом. Его живот, грудь и руки покрывали татуировки. Я помню, когда он сделал первую, и как мать это осудила. Она считала их безвкусицей, недостойной того, кто собирается возглавить семью, но ее неодобрение для него ничего не значило. А затем на каждом следующем мероприятии у него, казалось, появлялся новый рисунок. В конце концов они распространились за края одежды: вверх по шее, за запястья, на кисти рук и костяшки пальцев.