«Я построила нашу репутацию, и ты понесешь мое наследие.»

Это было наследие, которого я никогда не желала, и от которого, возможно, не стала бы сбегать, если бы не архиепископ Лиск. Он был тем человеком, который настроил меня против церкви. Возможно, она и начиналась как институт добра, как организация, обеспечивающая людям порядок и чувство морали. Но все это зависело от того, кто ею управляет, а если руководство коррумпировано, то и все остальное тоже.

Пока я ждала машину, я написала сообщение Захарии.

Я все еще не могла отойти от того ужасного кошмара. Даже сейчас горло саднило, пересохнув от песка пустыни.

Лилит: Тот клинок все еще у тебя?

Он, наверное, решит, что это глупый вопрос. Но, честно говоря, я не знала, что он собирался с ним делать. Когда я проснулась от своего сна, то наполовину ожидала, что клинок окажется в постели рядом со мной, таким же реальным, как мое пересохшее горло.

Захария: Да.

Лилит: Ты уверен?

Я хотела знать, действительно ли он знает. Ходил ли он туда, где его спрятал, чтобы проверить?

Захария: Я бы не стал лгать.

Лилит: Я не обвиняю тебя во лжи. Я просто хочу знать, видел ли ты его собственными глазами.

Я понимала, что звучу немного нелепо.

Захария: В чем дело?

Лилит: Захария. Пожалуйста, проверь.

Я почти слышала его раздраженный вздох, но когда он не ответил сразу, я поняла, что он делает то, о чем я просила. Прошли минуты, а затем он написал.

Захария: В целости и сохранности.

Лилит: Спасибо.

Затем я решила отправить еще одно сообщение, формирующееся в моей голове.

Лилит: Ты ведь не отзовешь свое предложение, так?

Я ждала, уставившись в экран.

Не было никаких признаков того, что Захария печатает. Сердце екнуло, и я продолжила писать.

Лилит: Я не говорила тебе об аренде, чтобы ты за нее платил. Я все верну, обещаю.

Ответа не последовало.

Я старалась не думать о том, что означает это молчание. Он был занятым человеком. Возможно, его отвлек звонок.

Мои тревоги отвлекли меня. Я и не заметила, как передо мной остановился черный внедорожник, пока водитель моего отца не вышел с водительской стороны, намереваясь открыть мне дверь. Я все равно потянулась к ручке.

— Мисс Левиафан, — сказал он, придерживая дверь, пока я забиралась внутрь.

Я встретилась с ним взглядом и едва заметно улыбнулась, когда он приподнял фуражку и закрыл меня в салоне, где меня тут же окутал запах новой кожи. Мне было интересно, как давно папа купил эту машину. Он никогда не держал их подолгу и отправил немало автомобилей на свою собственную свалку металлолома.

Не нужно было быть гением, чтобы понять почему. Мой отец поддерживал порядок так же, как Захария — через страх и насилие.

Водитель сел на водительское место и поправил зеркало.

— Дайте знать, если мне нужно что-то настроить для вас, мисс Левиафан, — сказал он.

— Спасибо, — ответила я.

Хотя мне бы хотелось взять такси из Ниневии до города Темпл Сити и не впутывать никого из людей моего отца. Но такой вариант не рассматривался. Никому из рожденных в пределах Ниневии не разрешалось въезжать в другие районы, за исключением Захарии и любого члена его семьи. Среди пяти семей мы называли это Законом Эдема, и оно означало, что районы, расположенные ближе к Эдемскому саду, имели больше свободы.

Например, жители Хирама могли посещать город Темпл Сити, но жителям города Темпл Сити требовалось специальное разрешение Совета для въезда в Хирам. Те, кто родился в Аккадии и Галанте, могли перемещаться между своими районами и спускаться в Ниневию, но не могли подниматься в город Темпл или Хирам.

Ниневия была открыта для всех, но это гостеприимство не было взаимным.

Мы тихо ехали на север по улице Процессий в сторону города. Я смотрела в окно, пока мы проезжали зарешеченные въезды в Аккадию и Галант. Аккадия была ярче Галанта, чьи здания были пыльно-коричневыми, хотя когда-то были белыми. Они компенсировали это зеленью: их террасы украшали пышные деревья и цветущие яркие цветы.

Мне всегда казалось, что оба района красивы. Но, по правде говоря, они не шли ни в какое сравнение с городом Темпл Сити, который был разделен улицей Процессий: одна сторона была отведена под жилые дома, а другая — под деловые здания. Архитектура состояла в основном из ротонд, круглых строений различных размеров с куполообразными крышами. Некоторые из них были медными, разных оттенков, от красновато-коричневого до голубовато-зеленого. В то время как другие сверкали золотом.

Водитель свернул на пограничный пункт въезда, который охраняли офицеры в форме. Здание поста охраны соответствовало стилю района: круглое каменное здание с куполообразной золотой крышей. Впереди дорога была перекрыта шлагбаумом, но как только мой водитель чуть продвинулся вперед, он открылся. Все машины моего отца были оснащены пропусками. То же самое касалось и других семей.

Мы пересекли мост через реку Джора и въехали в центр района.

Здесь я чувствовала себя крошечной. Здания здесь возвышались так высоко, что всегда утопали в облаках, но моему отцу нравился город Темпл Сити. Я не знала наверняка, было ли это связано с тем, что он отдавал предпочтение именно ресторану «Инжир и Голубь», или просто хотел свести к минимуму риск того, что кто-то из Хирама увидит нас вместе и расскажет маме. Я подозревала, что мать знает о том, что отец находит время для встреч со мной. Знала и то, что она категорически этого не одобряет, но он всегда выбирал меня, несмотря на осуждение других, даже когда церковь заговорила об отлучении⁷.

— Это просто очередной этап, — случайно подслушала я его слова, когда к нам с визитом нагрянули архиепископ Лиск и его священнослужители. — Она думает, что мир полон возможностей. Позвольте ей убедиться в обратном, и она вернется, став более дисциплинированной и благодарной, чем когда-либо.

Конечно, архиепископ Лиск начал спорить.

— Какой же пример мы тогда подаем молодым женщинам? Что это нормально — не подчиняться родителям и правилам церкви?

— Она станет для вас ценным активом, архиепископ Лиск, — заверил отец. — Когда она вернется, то поделится своим свидетельством о том, как ее сбили с пути истинного. Она послужит вдохновением для всех женщин оставаться благочестивыми, потому что она познает истинное зло. Я знаю сердце моей дочери, Аларих.

— У нее есть один год, Люциус, — предупредил архиепископ. — Один год, и я буду настаивать на том, чтобы конклав принял решение.

Мой так называемый «очередной этап» длился уже больше года. Однако отцу удавалось сдерживать архиепископа, хотя у меня было предчувствие, что это продлится недолго. Иногда я задавалась вопросом: может, отец продолжает наши встречи раз в две недели только для того, чтобы пристыдить меня и заставить вернуться в Хирам. Я знала, что он заботится обо мне, но также знала, что его волнует собственный имидж и наследие семьи Левиафан.

Я дышала сквозь чувство вины, сдавившее ребра. Но также я уже давно решила, что не буду принимать решения о своей жизни, основываясь на этом чувстве. Есть вещи похуже вины; есть вещи похуже стыда.

Водитель остановился перед стеклянным фасадом ресторана «Инжир и Голубь», располагавшегося на первом этаже высотки. Сама я дверь не открывала. Пока на меня смотрел папа, я предпочитала следовать хотя бы некоторым из его правил.

— Мисс Левиафан, — сказал водитель и подал мне руку в белой перчатке. Я оперлась на нее, позволив ему помочь мне выйти из машины на обочину.

— Спасибо, — сказала я.

Портье поприветствовал меня при моем приближении и открыл дверь. Я кивнула ему и неспешно вошла в ресторан.