Я была богачкой.

Я не ценила эту жизнь.

Но люди здесь, в Ниневии, видели лишь малую часть правды.

Они видели красоту, гламур, деньги, но не знали, какой ценой все это дается.

Хассена была похожа на многих жителей города Грехов. Они не верили, что у людей в других районах есть проблемы. Они знали только свои собственные страдания. И это было нормально. Я не собиралась убеждать ее в своих бедах. Я знала, почему ушла из семьи. Это знал и Захария.

Я думала, это одна из причин, почему он позволил мне остаться, даже несмотря на неодобрение конклава.

— А что, если я недостаточно хороша? — я не имела в виду свое умение танцевать.

— Детка, ты достаточно хороша, — сказала Коко. — Уж поверь мне.

Я подошла к дивану, опускаясь на подушки.

— Тебе-то я верю, — вздохнула я. — Но ты забываешь, что Хассена меня на дух не переносит.

— Неважно, что там думает Хассена, пока Захария хочет видеть тебя на сцене, — возразила Коко.

— Не думаю, что Захария хочет видеть меня на сцене, — сказала я. — После вчерашнего он, похоже, считает, что у него просто нет другого выхода.

— А что случилось вчера?

Я сделала вдох, когда все произошедшее лавиной обрушилось на меня, включая тот ужасный кошмар. Кожа покрылась мурашками, и на мгновение я снова оказалась в пустыне в эпицентре песчаной бури. Я поежилась и обхватила себя руками.

Все это казалось таким реальным.

— Я… до сих пор не понимаю, — ответила я.

Я рассказала Коко все: о встрече с Эфраимом; о том, как добыла кинжал; о моем визите в «Реликвии Рафаэля». В голове вспыхнул образ Абрама, лежащего на полу с кровоточащими глазами.

Принял ли он что-то до моего прихода в магазин? Был ли клинок покрыт каким-то ядом, а он приблизился к нему слишком близко? Если так, то почему выжил Эфраим? Почему выжила я?

— Теперь я понимаю, почему Захария решил позволить тебе танцевать, — сказала Коко, когда я закончила.

Я нахмурилась:

— И почему же?

— Чтобы уберечь тебя от неприятностей, — ответила она.

— Я не пыталась влипнуть в неприятности, — возмутилась я.

Коко вызывающе приподняла бровь. Я уже знала, о чем она подумала, еще до того, как она заговорила.

— Ты зарабатываешь на жизнь воровством, Лилит, — сказала она.

— Уже нет, — ответила я, при условии, что Захария сдержит свое слово. — Но хочу напомнить тебе, что всего этого можно было бы избежать, если бы Захария просто с самого начала позволил мне танцевать.

— Может, ему не нравится мысль о том, что на тебя будут пялиться другие мужчины, — предположила Коко.

Мой смех прозвучал скорее как фырканье. Это был полнейший абсурд.

— Если бы это было правдой, Захария не позволил бы мне расхаживать по его клубам и использовать магию, чтобы последние два года наживаться на мужской похоти, — сказала я. — Он беспокоится о том, что скажет Совет, когда узнает, что дочь лидера Дома Левиафан танцует в клубе на Аллее Грешников.

Не говоря уже о войне, которую он тем самым развязал бы с моим отцом.

— Он не похож на того, кого заботит авторитет властей, — сказала Коко, проходя на кухню, объединенную с гостиной.

На пожелтевшем холодильнике висели магниты-буквы, из которых я как-то сложила слово шлюха. Коко использовала букву «ш», чтобы прикрепить квитанцию Пола.

— Ты так думаешь только потому, что видишь лишь одну его сторону, — возразила я.

Может, он и король греха, но он все равно напоминал мне этот гребанный Совет при каждом удобном случае. Как сделал это вчера вечером после того, как Исайя притащил меня в комнату для допросов.

«Они ошибаются на твой счет», — сказал он тогда, но на самом-то деле они были правы.

Я была всем тем, что они обо мне говорили. Я была глупой и безрассудной. Я была позорищем. Я не собиралась вести себя так, как они того желали, и каждый раз, когда Захария напоминал мне, что они следят за нами, мне вспоминалась его преданность правилам.

— А какая у него другая сторона? — спросила Коко.

Я покачала головой. Я не знала, как это объяснить, но наблюдать за ним было целым приключением. За пределами Ниневии существовал целый мир роскоши, и Захария мог органично влиться в него без малейших усилий. Он знал, как вести себя среди религиозной и богатой элиты, несмотря на то, что построил свой трон на фундаменте ереси.

Иногда мне казалось, что он — овца, а иногда — что волк.

Но чаще всего я чувствовала, что вообще его не знаю.

— Неважно, — отмахнулась я. Потому что я получила то, что хотела, и теперь мне оставалось только удержать это в своих руках.

Я выпрямилась, усевшись на колени, и положила руки на подлокотник дивана.

— Поможешь мне выбрать наряд? — спросила я.

Коко улыбнулась.

— У меня уже есть кое-что на примете.

***

Было чертовски странно идти на обед с отцом, зная, что меньше чем через два часа я буду танцевать полуголой перед Захарией, но мне было плевать. Он все равно никогда об этом не узнает, а я бы не упустила шанс повидаться с отцом.

С тех пор как я ушла из дома, он взял за правило освобождать свое расписание ради меня каждую вторую субботу, чтобы мы могли вместе пообедать. Несмотря на мое стремление к независимости и ненависть к церковным правилам — я любила отца. Мой уход сильно ранил его. Всякий раз, когда я думала об этом, у меня сжималось сердце. Но всякий раз, когда я думала об альтернативе быть выданной замуж и использованной в качестве сифона, то я понимала, что приняла правильное решение.

Я взяла такси до границы Ниневии, которая была отмечена статуей Зерахиила, архангела правосудия. Он возвышался над всеми, опустив глаза, словно неодобрительно взирая на каждого входящего в наш район. Он должен был служить сдерживающим фактором, как напоминанием: церковь все видит. Вот только в темноте, когда криты пробирались в нашу часть города, его было легко игнорировать.

По всему Эдему стояло еще шесть статуй: Зерахиил, Разиил, Уриил, Менадель, Аракиил, Сариил и Метатрон. Страж для каждых Врат, как гласила «Книга Величия», что всегда казалось мне бессмыслицей. Однажды во время службы я спросила, каким образом статуи могут вообще что-либо защитить. И это, по-видимому, означало, что я подвергаю сомнению не только свою веру, но и силу архангелов. В качестве наказания мне пришлось встретиться с архиепископом Лиском наедине.

Мне было девять.

Не было никого, кого бы я ненавидела больше, чем архиепископа Лиска. Он был номинальным главой церкви, но вел богослужения в Первом Храме в Хираме. Это была престижная роль, дарованная ему конклавом. Даже в столь юном возрасте он пугал меня, хотя внешне в нем не было ничего необычного. Он был среднестатистическим пожилым мужчиной с крючковатым носом, густыми бровями и в очках в роговой оправе.

Два часа подряд он заставлял меня писать одно и то же предложение снова и снова:

«Я не буду подвергать сомнению власть церкви.»

Когда я начала уставать и мой почерк стал неразборчивым, он бил линейкой по столу, чтобы напугать меня. Но затем вскоре он начал бить и меня.

Когда я закончила, он вывел меня из комнаты к ожидавшей матери, которая горячо извинялась за мое поведение, не обращая внимания на красные рубцы на моих руках и заплаканное лицо.

— Это не ваша вина, Эналисия. Я знаю вашу преданность, — заверил ее архиепископ Лиск. — Некоторые дети рождаются с демонами в сердце.

Далее он предположил, что мне пойдет на пользу еще несколько частных бесед с ним. Я умоляла маму не заставлять меня идти, но мои мольбы были проигнорированы ради приличий.

— Ты обязана, — сказала она. — Однажды ты станешь лицом Дома Левиафан.

— Отец — лицо нашего Дома, — ответила я.

— Твой отец — марионетка, — процедила она.

Я до сих пор помню дикий взгляд в ее глазах, когда она рявкнула на меня. Я начала бояться этого взгляда, и он преследует меня по сей день.