— Я почти закончила отчет. Проходите.

Он вошел, но остановился возле двери, будто не хотел занимать мое пространство без приглашения.

Я показала на свободный стул.

— Садитесь, если хотите. Только здесь много бумаг.

Рейнар посмотрел на стол.

— Вижу. Это у вас обычный порядок работы?

— Когда ищу ошибку, да. Если начать прятать документы по папкам раньше времени, потом не помнишь, какие сравнивал.

— Значит, у каждого мастера свой способ поддерживать порядок.

— Вы сейчас вежливо сказали, что здесь беспорядок?

На его губах появилась едва заметная улыбка.

— Я сказал именно то, что сказал.

Я почувствовала, как непривычное тепло поднимается к щекам, и сердито напомнила себе, что взрослые люди иногда улыбаются просто из вежливости.

Рейнар сел и раскрыл принесенный журнал.

Мы вместе уточнили режим работы седьмого маяка. Я объяснила, какие показания нужно снимать каждый час и при каких изменениях следует немедленно уменьшать нагрузку. Он задавал вопросы не ради проверки моей компетентности, а чтобы понять, какие распоряжения отдать караулам.

— Если погода ухудшится раньше, чем вы проверите остальные соединения? — спросил он.

— Придется снизить общий режим и ограничить дальние маршруты. Седьмой не должен работать на пределе.

— Эвакуация поселений?

— При нынешних данных я бы не делала такого вывода. Но вам лучше иметь план на случай одновременного сбоя двух башен.

— План есть. Я уточню его с учетом ваших измерений.

Он закрыл журнал, но не поднялся.

Несколько мгновений мы молчали. Я поняла, что он заметил старую тетрадь с моим именем.

— Вы сохраняете ученические работы? — спросил он.

— Почти все. Иногда старые ошибки оказываются полезнее удачных расчетов.

— Нашли одну из таких?

Я посмотрела на два листа.

— Возможно. Только пока не хочу делать вывод без проверки.

— Тогда не буду торопить.

В его голосе прозвучало не равнодушие, а уважение к границам чужой работы. Я невольно подумала, что за последние годы успела забыть, как выглядит простое доверие.

Рейнар обратил внимание на пустой чайник.

— Вам принести горячей воды? На коридорном посту еще не сменили чай.

— Не стоит. Я сама схожу через несколько минут.

— Хорошо.

Он встал. Уже у двери остановился.

— Госпожа Элден, Ивар считает, что вы нашли причину первого сбоя. Я понимаю, что расследование только началось. Но сегодня мне впервые за несколько недель принесли отчет, в котором честно написано не только то, что удалось сделать, но и то, чего мы пока не знаем.

Я не ожидала такого признания.

— Это обычная часть работы.

— Хотелось бы, чтобы обычная часть работы встречалась чаще.

Он посмотрел на меня немного дольше, чем требовалось для вежливого прощания.

— Доброй ночи, Нора.

Я замерла.

До этого он называл меня только госпожой Элден. Простое имя прозвучало настолько неожиданно, что я ответила не сразу.

— Доброй ночи, генерал.

Он ушел.

Я несколько секунд смотрела на закрытую дверь. Потом медленно села и уставилась на собственные записи.

Это ничего не значило. Он мог просто забыться. Мог устать от официальных обращений. А я, недавно разведенная женщина, не должна была искать особого смысла в каждом слове красивого мужчины.

Но я улыбнулась.

Немного, почти против воли.

И только затем вернулась к работе.

Поздно вечером я снова разложила перед собой две схемы.

В одном месте я долго не могла объяснить различие, пока не заметила маленькую отметку на внутренней дуге. На моем старом чертеже она означала допуск для ручной сборки. Преподаватель однажды велел ее убрать из окончательной версии, поскольку отметка мешала читать общую схему. Я вычеркнула знак, но первая копия осталась в ученическом альбоме.

На чертеже маяка он присутствовал.

Я поднесла лист ближе к лампе.

Та самая короткая засечка. На том же изгибе. В том же месте, где она появилась когда-то по моей неопытности.

Совпадение было слишком точным, чтобы спокойно его принять.

Однако сама отметка еще не доказывала, кто и когда использовал рисунок. Альдар имел доступ к моим старым журналам. Их могли видеть мастера торгового дома. Некоторые ранние работы хранились в Цеховой палате. Любой человек, получивший копию, мог перенести рисунок в новый проект — и даже не понимать, для чего оставлена маленькая черточка.

Я взяла чистый лист и написала:

«Сравнить происхождение схем. Проверить изменения, внесенные после первоначального проекта. Получить сведения о партии проводников и протоколах испытаний».

Потом перечеркнула слово «происхождение» и заменила его на более точное: «цепочка передачи чертежа».

Если кто-то когда-то использовал мою работу, это еще не означало, что он сознательно пытался повредить маяки. Возможно, решение скопировали без понимания ограничений. Возможно, расчет изменили ради экономии. Самой неприятной была мысль, что схему мог одобрить человек, который прекрасно знал ее недостатки.

Я помнила, как однажды показала этот ученический рисунок Альдару. Мы тогда сидели в тесной квартире, и он с интересом расспрашивал о дополнительной петле. Я объяснила, почему больше не применяю ее без ограничителя. Он слушал внимательно, даже повторил мое объяснение собственными словами.

Это было много лет назад.

Я не могла знать, помнил ли он разговор.

Но теперь в седьмом маяке стояло соединение, подозрительно похожее на первую, неудачную версию моего старого опыта.

Я закрыла тетрадь.

Седьмой маяк пока работал. Люди в Фарне могли провести ночь без новой тревоги. Завтра нам предстояло продолжить проверку остальных узлов, получить результаты исследования сплава и выяснить, кто принимал решение о модернизации.

Мне хотелось верить, что все объяснится обыкновенной инженерной небрежностью. С ней хотя бы понятно, что делать: остановить оборудование, заменить плохие детали, исправить расчеты.

Но одна мысль не давала покоя.

Альдар много раз говорил, что я слишком осторожна, что из-за моего стремления проверять каждую мелочь торговый дом теряет деньги и выгодные сроки. Я спорила, доказывала, показывала расчеты. А потом уступала: он уверял, что технический отдел все перепроверит.

Теперь я держала в руках схему большой защитной системы, в которой использовали решение из моей старой ученической тетради. Причем именно тот вариант, от которого я отказалась из-за опасности перегрева.

Я медленно провела пальцем по краю бумаги.

Вчера меня беспокоила неизвестная неисправность. Сегодня я хотя бы понимала, где ее искать.

И от этого стало не спокойнее, а страшнее.

Потому что чужая ошибка начиналась с моего чертежа.

Утром я обнаружила на своем рабочем столе чужую кружку, три чистых листа бумаги и небольшой сверток с булочками.

Кружка была еще теплой. На свертке лежала записка, написанная крупным, почти квадратным почерком:

«Вы вчера опять пропустили ужин. Тесса узнает — обоих прибьет. И. Х.»

Я посмотрела на булочки, потом на закрытую дверь.

Ивар Хольм начинал мне нравиться.

Старый механик не умел говорить комплименты, зато замечал вещи, на которые другие не обращали внимания. Например, что человек может весь день возиться с опасным оборудованием, а вечером забыть поесть. Или что в новой партии металлических проводников слишком часто встречаются повреждения, которых не должно быть у качественного сплава.

Именно об этом я собиралась с ним сегодня поговорить.

Но сначала мне предстояло сделать кое-что другое.

Я разложила на столе три чертежа.

Первый — из своей ученической тетради, которой исполнилось почти двенадцать лет. Второй — окончательная версия той же разработки после исправления ошибок. Третий — копия соединения, установленного на седьмом северном маяке.