После того как Лея отменила такси, я ушёл в кабинет. Не потому, что хотел работать, — работа хотя бы подчинялась правилам. Если контракт плохой, находишь слабое место. Если партнёр врёт, проверяешь. Если теряешь деньги, считаешь убытки и решаешь, стоит ли продолжать.

С людьми всё было сложнее.

Я открыл письмо Дельгадо, прочитал первую строку, потом пятую, вернулся к первой. Через двадцать минут понял, что не помню ни слова, и закрыл ноутбук. В кабинете стало слишком тихо. Лея была наверху. Я не слышал её, но всё равно прислушивался, и это раздражало сильнее, чем хотелось признавать. В конце концов я взял ноутбук и спустился на кухню. Открыл пустой документ и некоторое время смотрел на белый экран. Так было проще, чем постоянно поглядывать в сторону лестницы. Потом услышал знакомые шаги.

Лея появилась в дверях, заметила меня и на секунду остановилась. Первым порывом было встать, но я остался сидеть и ничего не сказал. Её условие. Она прошла к шкафу и достала свою бежевую чашку со сколом на краю. Когда-то Лея хотела её выбросить, но Эмилио не позволил, заявив, что чашка всё ещё прекрасно работает. Поставила чайник. Когда ей было тяжело, она почти всегда выбирала чай вместо кофе. Я заметил это давно, запомнил и с тех пор следил, чтобы дома всегда был её любимый сорт.

Вот так я обычно любил: замечал, обеспечивал, исправлял.

Чайник щёлкнул. Лея заварила чай, и на мгновение наши взгляды встретились. Я едва не спросил, ела ли она. Самый безопасный вопрос на свете. Но Лея просила не разговаривать и не искать лазейки, превращая заботу в возможность снова всё контролировать. Поэтому я промолчал. Она взяла чашку и направилась к выходу. Я лишь немного подвинул ногу, освобождая проход.

Когда её шаги стихли на лестнице, я снова посмотрел на ноутбук. За всё время, пока она находилась рядом, на экране так и не появилось ни одного слова. Эмилио появился через несколько минут. Открыл холодильник, заглянул внутрь, закрыл и почти сразу открыл снова.

— Она чай делала?

— Да.

— Ела?

— Не знаю.

— Ты не спросил?

Я посмотрел на него, и Эмилио тяжело вздохнул.

— Правильно. Я идиот.

— Иногда.

— Спасибо за поддержку.

Он достал сыр, повертел упаковку в руках и положил обратно.

— Я не знаю, что делать.

— Ничего.

— Это не ответ.

— Именно ответ.

Эмилио прислонился к холодильнику и скрестил руки на груди.

— Ты вообще умеешь ничего не делать?

— Нет.

— Я тоже. В этом и проблема и проблема.

Я провёл большим пальцем по костяшкам другой руки. Кожа уже болела, хотя я даже не заметил, когда начал её растирать.

— Перестань, — сказал Эмилио.

Я разжал кулак.

— Всё нормально.

— Конечно.

Он бросил взгляд в сторону лестницы.

— Думаешь, она завтра уедет?

Я не ответил. Не потому, что не хотел, — просто не знал.

— Ри?

— Не знаю.

Эмилио кивнул, помолчал и спросил:

— А если да?

— Тогда уедет.

Он посмотрел на меня так, будто всерьёз собирался ударить.

— Ты можешь хотя бы иногда не говорить как контракт?

— А как мне говорить?

— Не знаю. Как человек. Например: «Мне страшно, что она уйдёт».

Я закрыл ноутбук.

— Ты закончил?

— Видимо, нет.

— Тогда закончи без меня.

Я поднялся, но Эмилио окликнул меня:

— Риандре. Я тоже боюсь.

Он смотрел на собственные руки, словно признание давалось ему не легче, чем мне.

— И что мне сделать с этой информацией? — спросил я.

— Ничего.

— Тогда зачем сказал?

— Чтобы я был не один.

Совершенно бесполезная форма общения. Во всяком случае, ещё вчера я назвал бы её именно так. Я снова сел.

— Мне тоже страшно.

Эмилио поднял голову. Не улыбнулся, не стал праздновать маленькую победу, за что я был ему благодарен.

— Я знаю.

— Тогда зачем заставил произнести?

— Иногда полезно услышать самому.

— Не начинай терапию.

— Даже не думал.

Он наконец закрыл холодильник и сел напротив. Некоторое время мы молчали, каждый занятый собственными мыслями.

Когда я был ребёнком, отец никогда не спрашивал, страшно ли мне. Не потому, что был плохим отцом. Он просто не видел смысла в подобных вопросах. Страх ничего не менял. Действие — меняло. Если ночью начиналась гроза, отец закрывал окна. Если я падал с велосипеда, проверял, цела ли кость. Если мать плакала после разговора со своим братом, он уходил звонить нужным людям. Я долго считал это единственно правильной формой любви. Не успокаивай — решай. Не обещай, что всё будет хорошо, а сделай так, чтобы стало. Отец умер, когда мне было двадцать два. На похоронах мать сказала:

— Теперь ты мужчина в семье.

Мне не пришлось спрашивать, что это значит. Я уже знал: следить, считать, принимать решения и делать всё необходимое, чтобы никто не заметил, что иногда ты понятия не имеешь, как поступить.

Наверное, именно поэтому нынешняя ситуация оказалась для меня настолько невыносимой. Я мог решить практически любую проблему, если понимал её причину и имел право вмешаться. Но теперь единственное, чего от меня требовали, — не вмешиваться.

В десять вечера я поднялся в спальню. Эмилио уже был там. Сидел на краю кровати и смотрел на пустое место между нашими подушками.

— Не смотри так, — сказал я.

— Как?

— Будто она умерла.

— Пошёл ты.

Я снял часы и положил их на тумбочку. Леи между нами не было. Раньше я почти не задумывался, насколько привык к её присутствию. Эмилио обнимал её во сне, она недовольно ворчала, если утром я двигался слишком резко. Её крем стоял на моей полке, в ванной было три зубные щётки, а на кухне — три любимые чашки. Обычные вещи. Самые опасные, потому что к ним привыкаешь быстрее всего и перестаёшь представлять, что однажды они могут исчезнуть.

— Спи, — сказал я.

— Не хочу.

— Тогда хотя бы лежи молча.

— Ты сам будешь спать?

— Да.

Эмилио посмотрел на меня с нескрываемым сомнением.

— Врёшь.

— Эмилио.

— Всё, молчу.

Мы выключили свет. Минут через пять он снова заговорил:

— Ри.

— Ты обещал молчать.

— Не обещал.

Я открыл глаза.

— Что?

— Как думаешь, она сейчас спит?

— Не знаю.

— Может, проверить?

— Нет.

— Я не буду стучать. Просто постою возле двери.

Я повернул к нему голову.

— Она попросила оставить её в покое.

— Она запретила говорить и трогать.

— Не ищи технические исключения.

Эмилио тяжело выдохнул.

— Ненавижу тебя.

— Знаю.

Матрас качнулся, когда он попытался подняться.

— Куда?

— В туалет.

— Он в другой стороне.

— Ты теперь следишь, куда я хожу?

— Эмилио.

Он с раздражённым вздохом лёг обратно, а я едва удержался от улыбки. В одиннадцать сорок две он всё-таки встал. На этот раз я не стал его останавливать. Шаги удалились по коридору и через несколько минут вернулись. Эмилио лёг рядом и некоторое время молчал.

— Не постучал, — наконец сообщил он.

— Я не спрашивал.

— Но хотел.

Да. Хотел.

— Она спит?

— Не знаю.

— Ты не слушал?

— Я не псих.

Я повернулся к нему. Эмилио выдержал мой взгляд, потом добавил:

— Дышит. Случайно услышал.

Я снова посмотрел в потолок. Дышит. Разумеется, она дышала. Я и без него это знал. Но от этих двух слов напряжение в плечах неожиданно ослабло.

После часа ночи Эмилио уснул. Я ещё долго лежал без сна, слушая его ровное дыхание и размышляя о том, насколько легко мы оба превратили желание защитить Лею в привычку решать за неё.

В два двадцать семь я поднялся и спустился на кухню за водой. На обратном пути остановился в коридоре. До гостевой спальни оставалось четыре шага. Я сделал два. За дверью была Лея. Я мог постучать один раз и уйти, если она не ответит. Мог оставить записку или поставить рядом стакан воды. Любое из этих действий выглядело бы заботой, и каждое позволило бы мне убедить себя, что я ничего не нарушил. Я отлично умел находить способы сделать то, что хотел, формально соблюдая установленные правила. Именно поэтому не сделал ничего. Несколько секунд смотрел на дверную ручку, а потом вспомнил, сколько раз говорил Лее: «Иди сюда». Она приходила. Почти всегда, без споров и колебаний. Мне нравилось это, и я был уверен, что ей тоже. Теперь уверенности стало меньше.