Имма Джин Райз была одной из самых близких подруг мамы. Они вместе выросли, и мы с девчонками считали ее своей тетей. Она подставила плечо в самые черные дни, когда была нужнее всего — когда отец так погряз в своем горе, что едва соображал. Через пару лет после смерти мамы Имма Джин потеряла мужа, у него прихватило сердце. Но она не сломалась, собрала волю в кулак, выставила на продажу их загородный дом, а на вырученные деньги купила это здание. Переехала в квартиру на втором этаже и открыла кафе, пустив в дело свой божественный талант. Готовить так, как Имма Джин, не умеет никто.

— На тебе лица нет от холода, — говорит она, отстраняясь, чтобы разглядеть меня.

— Да уж, похоже, зима в этом году решила нагрянуть пораньше. Я почти все утро провела в грузовике с включенной на полную печкой, но до этого торчала на южном участке.

— Опять забор?

— Как всегда.

— Так, а ну присаживайся, егоза. Сейчас принесу тебе чего-нибудь, чтобы косточки погреть. Кофе с двойными сливками?

— Будь добра, спасибо, — улыбаюсь я.

Она уплывает на кухню, покачивая завязками фартука, а я устраиваюсь на своем привычном табурете. Отсюда через огромное панорамное окно отлично видно всех, кто идет по улице. Я кладу телефон на стойку и лениво обвожу взглядом полупустой зал — пока мой взор не утыкается в него.

О боже. Кейсон Гэллоуэй.

Он стоит возле витрины с выпечкой и болтает с Иммой Джин так, словно они сто лет знакомы. Она расплывается в улыбке, будто он только что выдал лучшую байку за месяц, а он ухмыляется в ответ — на полную катушку включил свое ленивое обаяние.

Рукава закатаны, открывая загорелые предплечья, пара верхних пуговиц на рубашке расстегнута, как будто холод ему вообще нипочем. На этот раз на нем темные джинсы и нормальные рабочие сапоги. Никаких дурацких туфель. Волосы все так же коротко подстрижены, сегодня он гладко выбрит, но выглядит при этом... менее лощеным. Как будто он больше к месту.

Проклятье.

Я быстро отворачиваюсь к окну, внезапно проявив дикий интерес к «Шевроле», припаркованному через дорогу. Может, пронесет, и он меня не заметит.

— Мэтти! — доносится до меня голос Иммы Джин. — Вы ведь уже знакомы с Кейсом?

Ну вот и все, приплыли.

Я поворачиваюсь обратно, нацепив на лицо самое безразличное выражение, и вопросительно выгибаю бровь.

— С Кейсом?

Кейсон ловит мой взгляд, и я чувствую это чертово электричество до самых кончиков пальцев на ногах.

— Только хорошенькие девушки и моя мама зовут меня Кейсом. — Он подмигивает Имме Джин, и та, клянусь, краснеет до ушей. — И да, мы знакомы. Рад снова видеть тебя, Мейтленд. — Он направляется ко мне с таким видом, будто мы лучшие друзья. В руках у него чашка кофе и круассан, и он без всякого приглашения плюхается на соседний табурет.

— Взаимно, — бурчу я, хотя выходит это куда холоднее, чем его приветствие.

Он ставит свою чашку и кладет одну руку на спинку стула, разворачиваясь ко мне всем телом.

Я приподнимаю бровь.

— Ты всегда без приглашения лезешь в чужое личное пространство?

Он оглядывается по сторонам.

— По-моему, места свободные. К тому же этот конкретный стул — лучшее сиденье в заведении, — отзывается он с абсолютной непринужденностью.

Я фыркаю.

— Лесть на меня не действует, Гэллоуэй.

Он улыбается, ничуть не задетый.

— Принято к сведению. Но я и не пытался льстить тебе, мисс Шторм. Этот стул находится прямо под вентиляционным отверстием обогревателя, — говорит он, указывая на потолок.

В этот момент возвращается Имма Джин и с размахом ставит передо мной кофе, а вместе с ним — огромный, утопающий в глазури синнабон на тарелке с цветочным узором.

— Чтобы съела все до последней крошки, — подмигивает она. — Совсем худющая стала.

Я смеюсь.

— Ты говоришь мне это каждый раз, когда я сюда прихожу.

— И каждый раз говорю дело. Вы, девчонки Шторм, сжигаете калории быстрее, чем искра в сухом кустарнике. — Затем она косится на Кейсона и снова улыбается, мягко и многозначительно. — Кейсон, ты уж веди себя прилично. Эта девочка только с виду жесткая, как старый сапог, а внутри она мягкая, как овечья шерсть.

— Да неужели? — Его полные веселья глаза встречаются с моими, и эта его ухмылка каким-то образом превращается в чертовски сексуальную улыбку.

Я чувствую, как к лицу приливает жар, и делаю долгий глоток кофе, чтобы это скрыть.

Имма Джин подмигивает мне и убегает болтать с другим клиентом, оставляя меня один на один с мужчиной, которому я все еще не доверяю. Я цежу кофе, словно он может защитить меня от того, как этот тип на меня смотрит.

— Чего ты хочешь, Гэллоуэй? — спрашиваю я, опуская чашку. — От меня, я имею в виду.

— Может, я ничего не хочу.

Я наклоняю голову набок.

— Ну да, конечно. Ты ведь и на днях заезжал просто так, по-соседски, верно? Я на это не куплюсь. Каждому что-то нужно. Особенно людям, которые работают на Холланда Ладлоу.

Его губы едва заметно сжимаются. Большинство бы и не заметило. Но я всю жизнь учусь читать людей. Это мой механизм самозащиты.

— Не знаю, какие у тебя счеты с Холландом, но я — это не он, — говорит он.

— Я и не говорю, что ты — это он. Я просто сказала, что ты на него работаешь. Как там говорится? Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты?

Он медленно кивает, будто принимая аргумент.

— Значит, думаешь, что уже раскусила меня?

— Я знаю таких мужчин, как ты. Вопрос в другом: ты сам-то знаешь, с кем связался по работе?

— Холланд и Присцилла мне как родные. Он был лучшим другом моего отца, — отвечает он.

Мы замолкаем. Я откусываю кусочек выпечки. Пряная, сладкая, она буквально тает на языке. Я жую медленнее, чем нужно, давая себе время подумать, прежде чем снова заговорить.

— Был лучшим другом? Они больше не общаются? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Мой отец умер в марте. Рак поджелудочной.

Я с трудом сглатываю подступивший к горлу комок.

— Оу... Мне очень жаль. Тяжело терять родителей, — шепчу я.

Он бросает на меня странный взгляд, но не расспрашивает. Просто на секунду переводит взор на улицу за окном.

Я спрашиваю.

— Если твой отец и Холланд были близки, значит, ты вырос в этих краях?

Ни его самого, ни его фамилии я не помню. И сдается мне, он не сильно старше меня, так что, если бы он вырос в Уайлдхейвене, мы бы наверняка знали друг друга.

Он отрицательно качает головой.

— Родился в Джексон-Хоул, но в детстве провел здесь немало летних месяцев.

— Понятно.

— И, как я понимаю, ты прожила здесь всю свою жизнь?

Я киваю.

— Ага. Четыре поколения Штормов жили на этой земле. Мой прапрадед основал наше ранчо. Мой отец и все мы, четверо девчонок, родились в том самом доме, где живем до сих пор.

В моем голосе звучит гордость. Я ее и не скрываю.

Он подается немного вперед.

— Редкое дело. Обычно люди все распродают еще до второго поколения. В наши дни трудно удержать землю.

— Мы никогда ее не продадим.

— Я верю тебе.

Я снова пристально смотрю на него.

— Правда? Потому что я знаю, что Ладлоу хочет расширяться, и знаю, что ты просил отца разрешить тебе осмотреть наши западные пастбища. Чего, к слову, не будет.

— Правда верю, — отзывается он со спокойной уверенностью. — Это видно по тому, как ты об этом говоришь. И по тому, как ты держишься в седле — будто лошадь продолжение твоего собственного тела. Так не заботятся о том, с чем готовы легко расстаться.

Я моргаю.

Потому что такого... такого я от него точно не ожидала услышать.

— Она была мамина, — говорю я.

Он приподнимает бровь.

— Луна, моя лошадь. Она принадлежала маме до ее смерти. Мама как раз была на ней верхом, когда все случилось. Луна сама привезла ее домой.

В его глазах теперь появляется что-то новое — не просто обаяние или уверенность. И не совсем жалость. Что-то гораздо мягче.