И зашагал прочь.

Хаджи стоял и смотрел ему вслед. Его люди молчали. Солнце уже наполовину скрылось за горами, и длинные тени тянулись через двор, как чёрные пальцы. Где-то далеко, на другом конце кишлака, залаял бездомный пёс.

Джавед и двое его людей скрылись за поворотом. Хаджи знал, что за ними уйдут и другие. Джавед имел влияние среди молодых. Он был дерзким, горячим и умел говорить так, что его слушали. Теперь он уходил. И вместе с ним уходили ещё десять человек, которые могли бы держать оружие.

Хаджи опустил голову. Он думал о том, что скажет мулла, когда узнает. Думал о том, что скажет отец Джаведа. Думал о том, что теперь у них осталось меньше тридцати бойцов против пятидесяти человек Карим-Паши. И решающий момент, в который Джавед мог встать на их сторону, больше не наступит.

И ещё он думал о том, что Дагдар, этот русский прапорщик с холодными глазами, только что говорил с Джаведом. И Джавед после этого разговора ушёл. Что он ему сказал? Что пообещал? Или, наоборот, что отнял?

Хаджи не знал. Но он чувствовал, что всё идёт не так, как он задумал.

И пусть раньше в душе его теплились сомнения — а правильно ли он делает, что предаёт шурави? Теперь сомнения эти развеялись. И не потому, что Хаджи возненавидел Дагдара, нет. Дело было совсем в другом — договор с Каримом-Пашой виделся теперь последним и единственным средством спасти Дараи-Шифо.

И теперь Хаджи ещё и своим умом окончательно укрепился в правильности своего решения.

Мы вышли из кишлака незадолго до рассвета. Солнце ещё не показалось из-за гор, но небо на востоке уже порозовело, а воздух был прохладным и влажным. Дорога, уходившая в лес, была пуста. В кронах деревьев свистели и отправляли свои мелодичные трели певчие птицы.

Со мной шли Стоун, Фокс, Хаджи, трое афганцев-стрелков и двое конвоиров, которые вели Захира.

Пленный шагал, опустив голову. После вчерашнего он стал тихим. То ли понял что-то, то ли просто устал. Фокс со своими людьми ушёл в лес — должен был прикрывать нас с фланга. Хаджи шагал рядом со мной и молчал. Он был мрачен, и я знал почему.

Джавед ушёл. Вместе с ним ушли ещё больше десятка человек. Хаджи воспринял это как личное поражение. Он весь вчерашний вечер пытался переубедить Джаведа, но так и не смог этого сделать. В конце концов, каждый видит то, что хочет видеть.

Со мной же со вчерашнего дня Хаджи почти не разговаривал. Лишь иногда и лишь по делу мог бросить мне несколько слов.

Скорее всего, он злился, но с этим ничего не поделать.

Мы долго шли почти в полном молчании. И только когда проделали примерно треть пути, Хаджи вдруг решил спросить:

— Что ты сказал ему, Дагдар?

Я не ответил сразу. Переглянулся с Фоксом, несшим за спиной свой автомат с оптическим прицелом. Фокс был напряжён. Знал, что сегодня предстоит тяжёлый день. И далеко не факт, что мы сможем вернуться обратно в кишлак. Слишком много было переменных. Слишком много было неизвестности.

Однако и он, и я одинаково хорошо знали — мы должны сделать всё как надо.

— С ним ушло десять человек, — продолжил Хаджи, не дождавшись моего ответа. — Десять человек — это много.

— Мы всё равно не знали, как они себя поведут, — солгал я.

Хаджи нахмурился. Опустил взгляд. Принялся мрачно глядеть перед собой.

— Знаешь, о чём я думаю, Дагдар? — Хаджи снова холодно посмотрел на меня. Посмотрел волком. — Я говорил ему о том, что мы можем спасти его брата этим обменом. Он не слушал и всё равно ушёл. Это не похоже на Джаведа. Джавед, которого я знаю, так не поступил бы.

— В голову ты ему не залезешь, как бы ты ни старался, — ответил я.

— Или ты сказал ему что-то такое, что заставило его уйти, — покачал головой Хаджи. — И я ума не приложу, что именно.

— Разве теперь это так важно? — ответил я спокойно.

Хаджи поджал губы. Я заметил, как на его смуглом, широком лице заиграли желваки.

Он хотел было сказать ещё что-то, но я его опередил. Заговорил первым:

— Достаточно отошли. Пора отправлять прикрытие.

Хаджи помедлил немного. Потом отдал приказ стрелкам — они должны были уйти в лес и сопровождать нас, прикрывая с флангов. Я отправил с ними Фокса — он лучше всех знал, как выбрать позицию. Когда Фокс проходил мимо меня, он чуть замедлил шаг. Я тоже.

— Ты уверен в своём плане? — спросил он тихо, чтобы Хаджи не услышал.

— Да.

— На все сто?

— Всё будет хорошо, Артем. Просто делай своё дело.

Фокс вздохнул. Потом кивнул и сошёл с дороги. Исчез между деревьями вместе с остальными стрелками-афганцами.

Я догнал Хаджи, ушедшего немного вперёд. Мы шли к старому дорожному камню.

— Ты сегодня какой-то на удивление молчаливый, Стоун, — проговорил я, поравнявшись с американцем, шедшим по правую руку от Хаджи.

— А что? — Стоун нахмурился, — Мы идём в западню, и мне, по этому поводу нужно спеть и сплясать?

— Я бы на это посмотрел, — улыбнулся я.

Стоун вздохнул.

— Чёрта с два тебе доведётся такое увидеть.

— Не зарекайся, — хмыкнул я.

Спустя ещё какое-то время мы достигли камня. Он стоял на перекрёстке, где лесная тропа выходила на старую караванную дорогу. Огромный, поросший мхом валун, врытый в землю. Когда-то здесь шли караваны, державшие путь из Дараи-Шифо в долину реки. Но эти времена теперь далеко позади.

Место это было относительно открытое и широкое, хорошо просматривающееся и с одного, и с другого конца дороги. По бокам же, стоял лес. Идеальное для засады.

Там уже ждали.

Карим-Паша стоял впереди, на коне. Я узнал его сразу — офицерский китель и галифе без знаков различия. Небольшое лицо с невыраженными, мягкими чертами и тёмными глазами. Ухоженные усы. Но самое главное — осанка, офицерская выправка, с которой он держался в седле.

Это был именно тот человек, которого я видел, когда пробирался под Тишаком.

За его спиной стояли душманы. Их было не меньше пятнадцати человек, и все конные. Большинство сидело в сёдлах. Другие спешились, держа оружие наготове. Их кони паслись у обочины дороги, мирно пощипывая травку.

Карим-Паша спешился. Один из духов тут же принял у него поводья, отвёл вороного, в белых пятнах коня в сторону.

— Ты глянь на него, — шепнул мне Стоун тихо, — у меня от его рожи мурашки по коже…

Я ему не ответил. Лишь глянул на Хаджи. Он весь был напряжён как струна. Лицо его ничего, ну совершенно ничего не выражало. Взгляд был направлен на Карима-Пашу.

Явно занервничали и афганцы-конвоиры. Стоя по обе стороны от пленного, они принялись переглядываться.

Сам же пленный стоял опустив глаза, и кажется, боялся даже взгляд бросить на своего командира.

— Здравствуйте, — сказал вдруг Карим-Паша по-русски, выходя вперёд. — Я рад, что вы пришли, Хаджи. Я знал, что вы человек слова.

Я глянул на Хаджи. Тот побледнел. На виске его пульсировала жилка. И несмотря ни на что, он всё же нашёл в себе силы глянуть на меня.

— Извини, Дагдар. Я должен был…

— Должен был доставить меня Кариму-Паше? — Мой голос похолодел. — Я знаю. Ты и правда хозяин своего слова, Хаджи. Сам выбираешь, перед кем его держать, а перед кем это совсем необязательно.

Хаджи Абдулла округлил на миг глаза, потом стиснул зубы. Отвернулся.

— Капитан Уильям Стоун, — продолжал Карим-Паша, подходя к нам.

Его сопровождали несколько вооружённых душманов. Большинство же осталось стоять на своих местах. Они продолжали контролировать территорию.

— Признаюсь, я думал, вы выше, — продолжал Паша.

— У вас мерзкие усы, — невозмутимо ответил Стоун, но и по голосу, и по виду бывшего спецагента я видел, что он чуть ли не умирает от страха.

Карим-Паша не ответил ему. Лишь очень любезно улыбнулся. Потом глянул на меня. Глянул с нескрываемым интересом.

— Прапорщик Селихов, — проговорил он. — Рад увидеть вас лично. Я много слышал о вас, и признаюсь, впечатлён вашими достижениями. Поместье Махди, бой в лесу и переправа моста. Видимо, в советской армии ещё остались достойные командиры.