Душман за его спиной кашлял и хрипел. Лекарь что-то быстро бормотал — кажется, ругал Джаведа. Или Захира. Или обоих сразу.

Джавед не слушал.

Он смотрел в стену и думал о том, что только что был в полуминуте от мести. Один удар сердца — и он убил бы этого пса. Но ему не дали. И теперь он лежал на полу, как животное, а его брат был мёртв, и ничего уже нельзя было изменить.

Джавед закрыл глаза. Он больше не хотел никого убивать. Он просто хотел, чтобы Сабир был жив. Но Сабира не было. И уже никогда не будет.

Мы с Хаджи быстро шли к дому лекаря, и чем ближе мы подходили, тем громче становились голоса.

Со двора доносились возбуждённые крики на дари. Кто-то зло спорил, кто-то пытался перекричать остальных. Хаджи шагал рядом и мрачнел с каждым шагом.

Пять минут назад, когда мы были у дувала, к нам прибежал лекарь.

Абдул-Хаким был бледен, его лоб блестел от пота, а руки нервно теребили край чапана. Он заговорил быстро, сбивчиво, глотая слова. Тогда я остановил его жестом и попросил говорить спокойнее. Он перевёл дыхание и рассказал, что Джавед напал на пленного. Бросился на него с голыми руками, пытался задушить. Горохов и Саша едва успели оттащить его. Сейчас Джаведа держат во дворе, а его люди скандалят с охраной.

Тогда я заглянул в глаза лекарю. В них стояли замешательство и вина. Он не понимал, что происходит. Не понимал, потому что сам сегодня утром, по моей просьбе пошёл к Джаведу под предлогом необходимой помощи и ненароком обмолвился с ним о том, кого именно держат в его доме.

Как я и ожидал — его слова стали последней каплей для Джаведа. Вынудили порывистого юнца действовать.

Хаджи слушал лекаря молча. Его лицо стало каменным. И когда Абдул-Хаким закончил, мы немедленно отправились к его дому.

Когда мы вошли во двор, картина была именно такой, какую я ожидал. Горохов и Саша стояли по бокам от Джаведа, держа его за руки. Джавед не сопротивлялся, но вид у него был дикий: волосы растрёпаны, глаза красные, на скуле наливалась ссадина — видимо, приложился о пол, когда его скручивали. Двое его афганцев стояли у забора и что-то громко кричали, размахивая руками. На них наседали Ковалёв и Седых — без оружия, но с таким видом, что лучше не лезть.

— Товарищ прапорщик, — выдохнул Горохов, заметив меня. — Этот придурок на пленного кинулся! Чуть не задушил, гад. Мы его еле оттащили!

— Вижу. Пленный жив?

— Жив. Хаким его осмотрел, — сказал Саша напряжённо. — Горло цело, только хрипит. Но придушил он его знатно.

— Хорошо.

Я обвёл взглядом двор. Джавед стоял, опустив голову, и тяжело дышал. Его люди продолжали спорить, но уже тише. Хаджи молчал.

— Что с ним делать? — спросил Горохов. — Связать? Посадить куда-нибудь?

Я посмотрел на Джаведа. Он поднял голову и встретил мой взгляд. В его глазах была не злость, но пустота. Такая глубокая, будто он только что потерял что-то очень важное и теперь не знает, куда ему идти.

— Отпустите его, — приказал я.

Горохов нахмурился. Саша удивлённо глянул на меня. Даже лекарь, стоявший рядом, открыл рот, чтобы возразить.

— Товарищ прапорщик…

— Отпустить, — строже приказал я.

Горохов помедлил, потом отпустил плечо Джаведа. Саша разжал пальцы. Джавед расправил плечи, но не сделал ни шага. Он стоял и смотрел на меня.

Я повернулся к лекарю.

— Переведи ему. Я хочу поговорить. С глазу на глаз.

Абдул-Хаким нервно сглотнул и перевёл. Джавед нахмурился. Одарил сначала лекаря, потом меня непонимающим взглядом. Но уходить он, по всей видимости, не спешил. Оно и понятно — парень пребывал в полнейшей растерянности.

И тут вмешался Хаджи.

— Я сам с ним поговорю, — сказал он, шагнув вперёд. — Я знаю его. Я смогу…

— Нет, — перебил я.

Хаджи замер. Его глаза сузились.

— Ты не понимаешь, Дагдар. Он пуштун. Он не станет слушать чужака. Его отец — мой старый друг. Я знаю, что ему сказать.

— И обязательно скажешь, — я слегка обернулся и глянул на Хаджи. — Но позже. Сперва с ним поговорю я.

Хаджи сжал зубы. Желваки заходили под скулами.

— Ты не можешь… Ты сделаешь только хуже…

— Всё будет нормально, Хаджи, — улыбнулся я. — Просто доверься.

Хаджи мрачно нахмурился. Глянул на меня, поджав губы. А потом просто отвернулся.

Хаджи стоял во дворе и смотрел на дверь. Солнце медленно опускалось к горам, и главная дневная жара мало-помалу шла на спад.

А из дома лекаря, тем временем, не доносилось ни звука. Это заставляло Хаджи нервничать. Если бы там кричали, если бы Джавед снова сорвался, Хаджи хотя бы понимал, что делать. Но тишина означала, что разговор идёт как надо. И Хаджи не понимал, о чём Дагдар может говорить с молодым порывистым пуштуном.

Они говорили долго. С момента, как Селихов и Джавед зашли внутрь, прошло не менее двадцати минут. Один раз Хаджи не выдержал и зашёл внутрь. Он нашёл там Селихова, напуганного лекаря и совершенно разбитого Джаведа.

В тот раз Селихов вежливо попросил Хаджи выйти. Пришлось подчиниться.

Рядом с Хаджи переминались с ноги на ногу его люди. Фарука среди них не было — старик всё ещё сидел в лесу с Надиром, и это было к лучшему. Фарук умел задавать вопросы, на которые Хаджи не хотел отвечать. Остальные молчали. Ждали.

Прошло ещё минут десять. Может, пятнадцать. Хаджи уже начал подумывать о том, чтобы снова войти внутрь, когда дверь наконец открылась.

Джавед вышел на порог. Он был мрачен, как грозовая туча. Его лицо, ещё недавно искажённое яростью, теперь казалось вырезанным из камня — ни одной эмоции, только холод. Он не смотрел по сторонам. Просто шагнул во двор и направился к калитке.

Хаджи двинулся ему наперерез.

— Джавед! — окликнул он. — Подожди!

Парень не остановился.

— Джавед, я сказал — подожди!

Хаджи схватил его за плечо. Джавед резко обернулся и сбросил его руку. Взгляд у него был злой, но не такой, как раньше. Светился он не горячей, а холодной злостью. Злостью человека, который что-то для себя решил.

— Что он тебе сказал? — спросил Хаджи.

Джавед не ответил. Он смотрел куда-то мимо Хаджи, в сторону дороги, ведущей прочь из кишлака.

— Что сказал тебе Дагдар? — повторил Хаджи, уже громче.

— Не важно.

— Это очень важно, — Хаджи покачал головой. — О чём вы говорили. Я должен…

— Я ухожу, — перебил его Джавед.

Хаджи замер.

— Что?

— Я ухожу из кишлака. И все, кто захочет, уйдут со мной.

— Куда? — Хаджи нахмурился. — К Карим-Паше?

— Не твоё дело.

— Да как ты смеешь… — зло качнул бородой Хаджи, — как ты смеешь говорить со мной таким тоном, мальчишка. Ты…

— Время разговоров прошло, — решительно ответил Джавед. — Как и моё терпение.

Хаджи почувствовал, как внутри у него всё похолодело. Он знал Джаведа с детства. Знал его брата Сабира. Знал их отца. Этот парень был горячим, порывистым, но никогда не был трусом. А теперь он говорил об уходе — и в его голосе не было ни колебаний, ни сомнений.

— Ты не можешь уйти, — сказал Хаджи. — Твой отец здесь. Твой дом здесь. Ты бросаешь всё?

Джавед усмехнулся. Криво и очень горько.

— Мой дом? Мой дом был там, где был мой брат. Теперь его нет. И дома нет.

— Твой отец…

— Мой отец — старик, — перебил его Джавед. — Он всё равно не воин. Ему будет лучше, если я уйду. По крайней мере, он не увидит, как я умираю за шурави.

— Ты не умрёшь за шурави! Ты будешь защищать кишлак! Свой кишлак!

— Это больше не мой кишлак, — отрезал Джавед. — Это кишлак, который ты продал чужакам. Который ты отдал им, как отдают старую козу на базаре. Ты выбрал сторону, Хаджи. А я выбираю свою.

— Джавед…

— Всё, — парень поднял руку. — Я сказал. Я ухожу.

Он обернулся к своим людям — те двое, что пришли с ним, уже стояли у калитки и ждали. Он кивнул им. Потом снова глянул на Хаджи.

— Передай отцу, что я ушёл. Если захочешь.