— Товарищ старший лейтенант, — сказал Ишханян. — Крыша.

Я посмотрел на него.

— Крыша плоская, — сказал Ишханян. — Я видел в бинокль. Над лестницами — световые фонари, стеклянные. Если сверху, с крыши, через фонарь — лестницу взять можно за минуту. Я по фасаду поднимусь. Там камень, рустованный, швы в палец. Карнизы. Верёвку — за карниз…

— Лестницей, — сказал я.

Ишханян замолчал.

— Лестницей, сержант. Изнутри. По этажам.

— Есть лестницей, — сказал Ишханян.

Вежливо. Как в Познани. Я опять видел, что он остался при своём.

Перед атакой я переломил обрез. Заводские из стволов и из кармана, вместе с последним снаряжённым двойником, отдал Синицыну в ящик. В стволы — два красных, из подсумка Дурова. В Берлине — только Дуровские.

Пошли в полдень.

Жумабаев вкатил пушку за трёхмоторный самолёт, как в укрытие. Первый снаряд — в щель между воротами ангара. Второй — в ту же щель. Из ангара повалил дым. «Пила» Савина-второго била по окнам терминала над ангарами короткими, на два-три патрона. Справа по полю пошли танки, и по ним ударили из ангаров фаустпатронами. Один танк встал.

Мы бежали вдоль кладбищенской ограды. Двести метров. Ограда была каменная, по грудь. За ней было не видно.

Торец терминала. Дверь — служебная, стальная, закрытая. Ишханян приложил к ней заряд. Мы легли за угол. Дверь вынесло внутрь.

За дверью был коридор, широкий, в белом кафеле, как в больнице. Потом — лестница. Широкая, каменная, с бронзовыми перилами. Она шла вверх маршами, вокруг пролёта. Наверху, над пролётом, на высоте пятого этажа, был стеклянный фонарь. Через него падал свет.

На лестнице сидели немцы.

Мы поняли это, когда Грачёв поставил ногу на первую ступень. С площадки третьего этажа ударил пулемёт. Вниз, по пролёту, по маршам. Пули пошли по ступеням, по бронзе перил, рикошетами по кафелю. Грачёв отскочил. Двое из отделения не успели. Один лёг на ступенях. Второго Чумак втащил за ворот в коридор.

Пулемёт держал всю лестницу. Сверху вниз. Каждый марш, каждую площадку. Подняться было нельзя. Гранату до третьего этажа снизу не добросить — она упадёт обратно.

— Другая лестница? — спросил я Грачёва.

— На плане — через сто метров, по коридору. Там тоже, наверно, сидят.

— Наверно.

Я посмотрел на лестницу. На пролёт. На свет над пролётом. Фонарь. Стекло в стальной раме.

Ишханяна рядом не было.

— Где Ишханян?

Сапёры Ишханяна переглянулись. Один, молодой, сказал:

— Ушёл, товарищ старший лейтенант. Наружу. Сказал — сапёрная задача.

Я выскочил наружу, на торец.

Фасад терминала был серый, каменный, в крупный руст. Швы между камнями — глубокие, в два пальца. Через каждый этаж — карниз. Метрах в пятнадцати надо мной, на уровне четвёртого этажа, висел человек.

Ишханян поднимался по фасаду. Не по верёвке — по камню. Пальцами в швы, носками сапог в швы. От карниза к карнизу. Верёвка висела у него на плече, в мотке. Он не торопился. Он поднимался так, как будто это был не фасад терминала под огнём, а купол цирка в Ереване, и внизу сидела публика.

Немцы его не видели. Немцы смотрели вниз, на лестницу. На поле. На танки. Наверх не смотрел никто.

У карниза пятого этажа он остановился. Выше карниза швов не было — гладкий камень, три метра до края крыши. Ишханян снял с плеча моток. На конце верёвки была кошка — маленькая, трёхлапая, кованая. Он раскрутил её одной рукой и закинул вверх, за край крыши. Подёргал. Полез — по верёвке, ногами по камню.

Перевалился через край.

Исчез.

Я стоял внизу и смотрел на верёвку. Она висела вдоль фасада, от края крыши до карниза, тонкая, серая. Не шевелилась.

Митька стоял рядом. Он смотрел на меня, а не на верёвку.

Я вернулся внутрь.

Минуты через две над пролётом лестницы со звоном лопнуло стекло фонаря.

Сверху, через фонарь, в пролёт упала граната. Разорвалась на площадке третьего этажа. Вторая. Потом — сверху, длинная очередь из автомата. Ишханян бил вниз, через разбитый фонарь, с высоты двух этажей, по площадке, где сидел пулемёт.

Пулемёт замолчал.

— Наверх! — крикнул Грачёв.

Отделение пошло наверх. Быстро, по маршам, вдоль стены. Чумак. Остапчук. Харитонов. Грачёв. Шестопалов со своими — следом.

Я пошёл за ними.

На площадке третьего этажа лежали трое. Пулемёт стоял на сошках у перил, стволом вниз. Сверху, из разбитого фонаря, свешивалась голова Ишханяна. Он смотрел вниз, на нас. Улыбался.

— Лестница свободна, товарищ старший лейтенант! — крикнул он.

Я посмотрел на него. Сквозь разбитый фонарь было видно небо. Голубое, с дымом.

— Хорошая верёвка, — сказал я.

Ишханян перестал улыбаться. Посмотрел на меня внимательно. Как будто хотел спросить что-то. Не спросил.

— Хорошая, — сказал он. — Пеньковая. Своя.

Терминал брали до темноты.

Внутри он был больше, чем снаружи. Коридоры по километру. Залы, в которых можно было поставить по батальону. Конторы. Склады. Какие-то цеха — немцы, видимо, делали здесь что-то для самолётов: станки, детали, ящики с заклёпками. Подвалы — на два, на три этажа вниз.

Фомичёв переделал два немецких патрона ещё на кладбище, пока мы ждали полдня. Из бумажных гильз Дурова. Аккуратно разрезал бумагу, высыпал картечь, насыпал крупу на воске, заклеил бумагу полоской от индивидуального пакета. На донышке нацарапал прямоугольник.

— Бумага не латунь, — сказал он. — Два раза не выстрелит. Но один раз — честно.

Они пригодились на втором этаже. Дверь в контору — дубовая, тяжёлая, на замке. За ней говорили по-немецки. Один голос кричал в телефон.

Я переломил обрез. Правый — немецкий, красный — в карман. Дверной — в правый.

Правый — в замок. Замок брызнул латунью. Дверь не открылась — засов изнутри.

Второй дверной — в петлю. Правый.

Чумак ударил плечом.

За дверью — контора. Столы. Телефоны. Карты на стенах. Офицер с трубкой у уха. Двое у окна. Все трое подняли руки сразу, как только дверь упала. Офицер не положил трубку. Он так и стоял с поднятыми руками, и в одной руке была трубка, и из неё кто-то кричал по-немецки.

Грачёв подошёл, взял трубку. Послушал. Сказал в неё что-то короткое и положил на рычаг.

— Что сказал? — спросил я.

— Что этот номер больше не отвечает.

Я перезарядил правый немецким из кармана.

Остальное было как всегда. Двери. Коридоры. Повороты. По двое, вдоль стены. Гранату вперёд.

На третьем этаже, в большом зале с колоннами, немцы встретили нас из-за баррикады — конторские шкафы, сейфы, столы. Я вошёл в зал вдоль стены, за колоннами.

Первый поднялся из-за шкафа с автоматом. Шесть шагов.

Правый.

Немецкий патрон толкнул сильнее заводского. Бумажная гильза вылетела из ствола, когда я переломил, мягко, без звона. Полетела на пол, как обёртка от конфеты.

Второй — из-за сейфа. С винтовкой. Пять шагов.

Левый.

Звон. Вата.

Рука Харитонова на плече. Харитонов считал. Я перезаряжал — из подсумка Дурова, два красных, — и думал о том, что патроны в стволах теперь Дуровские. Каждый выстрел. Дуров нёс их до канала. Я — дальше.

Остальные за баррикадой подняли руки.

Позже, в подвале, у бункера, где сидел какой-то штаб, был ещё один поворот, и ещё двое. Правый. Левый. Харитонов.

Красных в подсумке осталось восемь.

— Немецкие — четыре выстрела, — сказал Харитонов вечером, сверяясь с тетрадью. — Дверные — два. Итого Дуровских — минус шесть. Из шестнадцати — десять.

— Два из шести — дверные, — сказал Синицын. — Шанцевый инструмент. Отдельной графой.

— Из Дуровских сделаны!

— Были патроны — стали инструмент. Записано: «переоборудованы».

Харитонов записал. Подвёл черту. «53*».

— Пятьдесят три со звёздочкой, — сказал он.

— Тридцать два, — сказал Синицын. — Заводских. Десять немецких. Восемь фомичёвских. Два дымных. По графам.