Я лежал на дамбе и слушал.

Минуты три — ничего. Потом — тихий плеск. Потом снова ничего. Немцы на гребне пускали ракеты, как всегда, раз в несколько минут. Ракета взлетала, висела, падала. В свете ракеты канал был виден весь. Камыша не было видно — он был чёрный на чёрном.

Через двадцать минут с той стороны канала, из-под склона, тихо стукнули камнем о камень. Два раза.

Прошли.

Перед рассветом Дуров вернулся.

Он вылез из канала у дамбы мокрый до горла. Отжал полы шинели. Сел.

— Порог, — сказал он. — Каменный. Под водой. Старая плотина. По грудь.

— Отделение?

— Под склоном. Окопались.

Небо на востоке посерело. Над каналом поднимался туман — не сплошной, клочками. Над камышом он стоял гуще.

Шестопалов уже собрал своих у воды. Двадцать человек. Ждали.

— Туман, — сказал я. — Пока туман — веди.

Дуров встал. Пошёл к воде. Шестопалов — за ним, держа его за ремень. Взвод — цепочкой, каждый за ремень переднего.

Они ушли в туман.

Я лежал на дамбе. Митька — рядом.

Туман над каналом редел. Медленно. Сначала стали видны края. Потом — полоса воды посредине. Потом — камыш. Редкий, бурый. И в нём — головы. Плечи. Двадцать человек цепочкой, по грудь в воде. Впереди — Дуров.

С гребня их ещё не видели. Или видели, но не стреляли.

Цепочка дошла до того берега. Первые полезли наверх, под склон. Шестопалов. За ним — его люди.

Дуров остался в воде. Он стоял у берега, по грудь, и подталкивал их снизу. Последний вылез.

Дуров повернулся и пошёл обратно. К нам. За третьей группой. Туман над водой почти сошёл.

— Нет, — сказал я вслух. — Дуров, сиди там.

Он не слышал. Сто метров. Он шёл обратно, как ходил всегда, не торопясь, по своему порогу, держа винтовку над головой.

Середина канала.

Выстрел был один. С гребня. Негромкий, почти неслышный в общем шуме. Я не услышал бы, если бы не ждал.

Дуров остановился. Постоял секунду. Потом лёг на воду, лицом вниз, и винтовка ушла из его руки в камыш.

Течение повернуло его. Медленно. Он лежал на воде среди камыша, и камыш держал его, не пуская.

— Не ходить! — крикнул я назад, вдоль дамбы. — Никому. Не ходить!

Кто-то уже поднимался у воды. Круглов? Нет, Круглов был на том берегу. Кто-то из третьего взвода.

— Лежать! Он ждёт!

Снайпер, который бьёт с гребня одним выстрелом, в человека, идущего обратно, — ждёт того, кто пойдёт за ним. Я это знал. Знание было старое, вбитое ещё в той жизни.

Боец из третьего взвода лёг обратно.

Дуров лежал в камыше. Течение покачивало его.

С гребня больше не стреляли. Ждали.

На дамбе, в двадцати шагах от меня, ударила сорокапятка.

Жумабаев бил по мельнице. Снаряд ушёл вверх, по склону, и разорвался на камне под окном мельницы. Брызнуло крошкой. Жумабаев поправил. Второй — выше, мимо, в небо за гребнем.

— Пушка — нет, — сказал он, не отрываясь от прицела. — Прицел — да. Пушка — нет.

Он выстрелил в третий раз. Снаряд лёг у самого основания башни.

Окно мельницы было тёмное. В нём ничего не двигалось. Жумабаев выпрямился и долго смотрел на окно. Без прицела.

— Ушёл, — сказал он. — Или лежит. Отсюда не видно.

Его достали ночью. Остапчук и Круглов, с того берега, по порогу. Принесли на дамбу.

Пуля вошла под левую лопатку. Одна. Он даже не успел повернуться.

Я расстегнул на нём шинель. Подсумок на ремне — кожаный, немецкий, на два отделения. Мокрый. Я открыл его. Внутри, в одном отделении, лежали красные бумажные гильзы. Шестнадцать. В другом — латунные, с буквой «Ф». Восемь. Бумажные намокли сверху.

В нагрудном кармане что-то стукнуло. Я расстегнул клапан. На ладонь выкатились две гильзы. Немецкие, винтовочные, позеленевшие.

Одна — с бугра под Изюмом, где убили Савина. Вторая — из погреба хутора напротив фольварка, где стояла на кирпиче донышком вниз.

Я держал их на ладони.

Грачёв сел рядом с листом.

«Дуров», — написал он. Остановился. Посмотрел на меня.

— Кем был? До войны?

Я не знал. Никто не знал. Он ни разу не сказал. Лесник спрашивал — «лесник?» — он сказал «нет».

Грачёв подумал. Потом дописал:

«Дуров, следопыт. 17 апреля 1945 г. Канал под Зееловскими высотами».

Посмотрел на слово. Оставил.

Чумак заглянул ему через плечо. Прочитал. Пошевелил усами.

— Длинно, — сказал Чумак. — Он бы сказал — длинно.

— Он бы сказал — «Д.», — сказал Митька.

Харитонов фыркнул первым. Потом засмеялся Остапчук, тихо, в кулак. Грачёв сложил лист.

Высоты взяли через два дня.

Танки нашли дорогу севернее, по городку на гребне. Пехота поднялась на склон по всей линии. Нашу роту повели вверх девятнадцатого утром, мимо мельницы, через камыш Дурова. Каждый, кто проходил по порогу, держал за ремень переднего. Так он их учил.

Последнюю траншею на гребне немцы держали час. Траншея была глубокая, в полный рост, с ходами сообщения назад, к лесу. В ходах — пулемёты.

Я вошёл в ход сообщения из траншеи сам. Ход шёл зигзагом. Немцы держали поворот — один пулемёт, двое у него.

Я вышел из-за поворота боком, вдоль стенки.

Правый. Левый.

Звон. Вата.

Рука на плече.

Я обернулся.

Рука была не Дурова. Рука была Харитонова. Он стоял за мной в ходе сообщения, лопоухий, с винтовкой, и держал ладонь на моём плече. Губы его шевелились. Он считал.

Я переломил обрез. Выбросил гильзы. Вложил два из кармана. Закрыл.

Звон отступил.

— Двести сорок кадров, товарищ старший лейтенант, — сказал Харитонов. — Десять секунд. Ровно.

Я хотел сказать что-то. Сказать, что считать надо до десяти, а не в кадрах. Что так считал Дуров. Что так считал Тюрин.

Ничего не сказал.

— Хорошо, — сказал я.

Харитонов снял руку с моего плеча.

К вечеру девятнадцатого гребень был наш.

Я пошёл к мельнице. Один. Митька пошёл за мной, но на полпути я его отправил назад.

Мельница стояла на краю уступа, над дорогой. Каменная башня, круглая, этажа в три. Крыльев не было — снесло ещё в первый день. Крыши не было. Дверь была выбита. Внутри — каменная лестница вдоль стены, наверх, к окну.

Я поднялся.

Наверху было окно. Узкое, без рамы. Под окном — лёжка. Мешки, сложенные в два ряда. Плащ-палатка. Выбитое из стены место для локтя. Отсюда, через окно, был виден весь канал. Мост. Камыш. Дамба, где лежала рота.

Восемьсот метров. Может, чуть больше.

На подоконнике стоял кирпич. Выбитый, положенный плашмя. На кирпиче стояла гильза. Донышком вниз. Стояла ровно, как свечка.

Я взял её.

Достал из кармана две другие. Положил рядом на ладони.

Три гильзы. Одинаковые. Немецкие, винтовочные. Таких на войне были миллионы.

Бугор под Изюмом, шестьсот шагов, Савин на правильном шаге у двери блиндажа. Хутор у фольварка, два километра, связист Лапин на крыше и часовой у стодолы. Мельница над каналом, восемьсот метров, Дуров, который шёл обратно.

Изюм. Висла. Одер.

Один и тот же. Он шёл за нами два года. Или мы — за ним. Он ставил гильзы нарочно. Чтобы мы знали: это не случай.

Дуров знал. Дуров носил две в одном кармане и сказал одно слово. «Нарочно». Я слышал это слово и не сложил.

Теперь сложил.

Имени у снайпера не было. Лица — тоже. Была рука. Я знал теперь эту руку, как знают почерк.

Я положил гильзы в нагрудный карман. Все три. В один.

На западе, за лесом, небо было красное.

Не закат — закат давно сел. Зарево. Низкое, от края до края, мутно-красное. Оно не гасло, не мигало. Стояло.

— Это что? — спросил Митька, когда я вернулся.

— Берлин, — сказал Грачёв.

Мы стояли на гребне и смотрели. Вся рота. Кто-то курил в рукав. Жумабаев сидел на станине пушки и смотрел туда же, куда все, щурясь, как в степи, когда считал дистанцию по пыли.