Я отступаю поближе к стенам домов, чтобы держаться в тени, но тени почти нет, и воздух в ней такой же обжигающе горячий, как на солнце. А у меня с собой ни шляпы, ни солнечных очков. Кажется, я уже обгораю, и мама наверняка рассердится. Лукас к этому времени всегда был уже почти коричневого цвета, и очков он никогда не носил.

Никогда не носит. Никогда не носил.

Я чувствую в своём кармане листочек, исписанный его почерком, и мне вдруг кажется, что он рядом. Я словно вижу его в своём воображении — но только на одно мгновение. Я прогоняю это видение и стараюсь сосредоточиться на людях, занятых тем, чем бывают заняты ничем не занятые люди.

У входа во «Флористику Грейсона» женщина в жёлтом халатике поливает растения в горшках.

Чуть подальше молодая мамочка уговаривает капризничающего малыша перестать хныкать и встать с тротуара.

Ещё примерно в полуквартале выше целая семья — четыре человека — плетётся к кондитерской лавке, хотя, судя по их виду, на сладости им налегать не стоит.

На полпути вверх.

На полпути вниз.

О господи. Вот оно.

Так и есть.

Ты же имел в виду именно это, верно?

Лукас хотел, чтобы я вышла из «Пиццы Винсента» и двигалась дальше, не покидая Главной улицы. То есть в ту сторону. Вверх от пиццерии. Но это ещё не всё.

Что значит «на полпути»?

На полпути откуда? И куда?

Чтобы знать, где середина пути, нужно знать точку отправления и точку назначения, так?

Я не знаю куда, но всё равно иду. И даже пускаюсь бежать, что при такой жаре не самая разумная идея. Я бегу и бегу, до самой верхней границы квартала. А потом назад, вниз — и снова вверх. Вверх. Прямо вверх.

Никто не поворачивается, не смотрит на меня. Никого не интересует, с чего это вдруг тринадцатилетняя — уже тринадцатилетняя — девочка бегает вверх-вниз по Главной улице, словно готовится к роли Железного человека. А может, просто спятила.

Моя майка уже насквозь мокрая. Я наконец останавливаюсь, обессиленно приваливаюсь к прохладной кирпичной стене в торце «Сбережений и займов Порт-Беннингтона» и достаю из кармана листочек с подсказкой.

Бережно разворачиваю его, как будто он сделан из стекла.

Но весь этот город старый, Лукас.

Так что это мне не поможет.

И кто такая она?

Нет уж, если что мне и поможет, так это, конечно, цифры. Лукас был уверен, что я догадаюсь, что они означают. Но я не имею ни малейшего понятия.

Восемь тысяч четыреста тридцать два?

Где-то здесь неподалёку должны быть цифры, которые что-то мне подскажут. Может, адреса?

Кондитерская лавка — я вижу внутри тех четверых, упитанное семейство, которое блаженствует в прохладе кондиционера, — это дом номер 119 по Главной улице. Химчистка напротив, через улицу — номер 120. Чётные дома — по одной стороне, нечётные — по другой. Но ни там, ни тут ничего похожего на восемь тысяч.

8–4–3–2.

Ладно, значит, к адресам эти цифры отношения не имеют. Может, он хочет, чтобы я сложила их вместе? Слишком уж простая выходит арифметика. Но на всякий случай я всё же это делаю.

Семнадцать.

На адрес всё равно не похоже. Первый дом в этом квартале — номер 100, и дальше номера только растут.

Двое мужчин в галстуках одновременно утирают лоб тыльной стороной ладони.

Вниз, против уличного движения, проносится мальчишка на велосипеде.

Богатая дама, вся в белом, выгуливает малюсенькую собачку, которая больше похожа на крысу.

А я? Всё, что я могу, — это стоять, обливаясь потом, и надеяться, что меня вдруг осенит.

8–4–3–2.

Не осеняет.

Как так вышло, что всего пятнадцать минут назад я была на вершине восторга, а сейчас чувствую себя самой несчастной в мире?! Моё сердце просто не выдерживает таких перепадов. Так не должно быть. Загадки и головоломки существуют для того, чтобы развлекаться, а не впадать в отчаяние. Разгадывать их — удовольствие, а не источник страданий. Лукас не стал бы нарочно сочинять слишком сложный ключ. Он должен был бы быть здесь, со мной, и подсказать мне верное направление.

Мне жарко.

Я хочу пить.

Я сгибаю колени и сползаю спиной по стене. Усаживаюсь на корточки и пытаюсь сдержать слёзы.

Сейчас мне больше всего хочется домой.

— С вами всё в порядке, юная леди?

Я поднимаю глаза. Это дама с крысоподобной собачкой. Она смотрит на меня с участием, и мне сразу делается стыдно за то, что я подумала о её собачке, хотя, сказать по правде, вблизи она ещё больше похожа на крысу.

Я неуклюже поднимаюсь на ноги, одновременно вытирая ладонью лицо:

— Да-да. Всё хорошо.

— Может, тебе стоит кому-нибудь позвонить?

Не успеваю я объяснить ей, что забыла дома телефон, как она протягивает мне свой. Он весь усыпан зелёными стразами — но какое это имеет значение?

— Спасибо, — говорю я. — Тогда, если не возражаете, я позвоню папе.

— Мне так будет спокойнее, чем если я брошу тебя одну на улице, всю в слезах.

— Я вовсе не… — Хотя что тут спорить. Так и есть.

— Конечно. Давай звони. — Её крохотная собачка садится на тротуар и тяжело дышит, высунув язык. Обе они тут же деликатно отворачиваются, будто не хотят смущать меня. — Он не заблокирован, — добавляет дама.

— Спасибо.

Я нажимаю иконку телефона в самом низу экрана, а потом значок клавиатуры. На экране появляются ряды цифр, и под каждой из них — наборы из трёх английских букв. Под 2 — буквы A-B-C. Под 3 — D-E-F.

Это был не номер дома. Никакой не адрес. Лукас зашифровал какое-то слово!

8–4–3–2.

Под цифрой 8 — буквы T-U-V.

Под цифрой 4 — G-H-I, а под 3 есть только одна гласная — E.

Мне сразу приходит на ум слово THE, но остаётся ещё одна цифра.

Двойка. А под ней — буквы A-B-C.

Значит, не просто THE.

T-H-E-A.

Похоже на имя «Тия».

Ты же её имел в виду?

Так зовут ту женщину из магазина, куда мама Лукаса время от времени сдаёт ненужную одежду и прочие вещи. Однажды я была там вместе с ними. Это комиссионка на Главной улице в этом квартале — на полпути вверх, на полпути вниз, как раз напротив боковой улочки, где я стою прямо в этот самый момент. Я чуть не роняю искрящийся стразами мобильник.

— Ой, то есть… спасибо большое. Спасибо, но я тут кое-что вспомнила. Кое-что очень важное. Кажется, мне не понадобится ваш телефон, но всё равно спасибо. Вы так добры. И собачка у вас очень милая. Просто прелесть. — Я продолжаю что-то сбивчиво лепетать, всовывая телефон обратно ей в руки. — Мне нужно идти.

Но я всё же не забываю осмотреться, прежде чем перебегать улицу. Я поднимаю глаза и вижу вывеску — ту самую, которую и надеялась здесь увидеть:

«КОМИССИОННАЯ И АНТИКВАРНАЯ ЛАВКА АНГЕЛА»

Я толкаю дверь, и над моей головой звенит маленький колокольчик. Меня обдувает прохладным воздухом, и я испытываю такое облегчение, что уже не сомневаюсь: моя догадка верна.

Я нашла место, где Лукас спрятал следующий ключ.

Лукас, у нас получилось.

К тому времени, как я добираюсь до широкой витрины на фасаде «Лавки Ангела», я уже весь в поту — не только от жары, но и оттого, что всё время раздумываю о том кулоне, который купил для Джой. Как там сказал Джастин сегодня утром? «Стоит объявить о своей великой любви — и дружбе конец», так, кажется?

Хотя я ведь ничего такого делать не собираюсь. (Или собираюсь?) Я просто знаю, что Джой без ума от сердечек.

И всё же стоит мне подумать об этом, как у меня начинает сосать под ложечкой. И из-за кулона, и особенно из-за записки. Из-за того, как я по-новому написал её сегодня утром. Может, лучше разорвать её и написать как всегда: «С днём рождения, Джой. Твой лучший друг, Лукас»? Потому что той ночью, когда мы смотрели на звёзды, Джой ведь тоже сказала: «Я хочу, чтобы мы остались навсегда друзьями». Она же не сказала, например: «Я хочу, чтобы мы стали больше чем друзьями. Я хочу, чтобы ты относился ко мне немного иначе».