Я смотрю на Тию и киваю. И только тут замечаю забавную плоскую шляпку у неё на голове — из светло-сиреневого фетра, с синими и зелёными перьями с золотыми глазками — теми самыми, которые украшают край сверкающего павлиньего хвоста.

Только Тия может носить такую шляпку и даже выходить в ней город. Я вовсе не хочу её обидеть, но всё-таки она немного чудная, в хорошем смысле этого слова. Седые волосы она красит в ярчайший рыжий цвет, а одевается либо в обтягивающие штаны с рисунком из крупных цветов, либо в потёртые джинсы с множеством разноцветных заплаток, вроде пацифистских эмблем, радужных сердечек и всяких птичек. И если оказаться достаточно близко, от неё всегда сладко пахнет пудрой.

— Нравится? — спрашивает она, перехватив мой взгляд, и похлопывает по своей шляпке. Потом кивает в сторону деревянной вешалки у дальней стены с другими яркими шляпами: — Только что завезли целую кучу. От владельца собственного шляпного магазина, у которого это барахло годами лежало в подвале. Но вот эта — действительно настоящая красота. — Тия вертит головой, демонстрируя мне «красоту». — Винтажная шляпка-таблетка с искусственным жемчугом и блёстками. И даже вуалька есть, — прибавляет она, вытягивая откуда-то из-за шляпки тонкую сиреневую сеточку и опуская её на глаза. — Потрясающая вещь, не находишь? С тех пор как тот тип сгрузил тут у меня свои шляпы, я решила каждый день надевать новую — просто для смеха. Но если она тебе нравится, я готова её продать. Всего три доллара. Для тебя, мой мальчик, пусть будет два.

Я едва не прыскаю от смеха. С какой стати, скажите на милость, я стал бы покупать дамскую шляпу с павлиньими перьями?! Но ещё и оттого, что это просто находка — самое подходящее место, чтобы спрятать в нём следующий ключ. Абсолютный идеал — и всё из-за Дэйны Арлингтон, которая в прошлом году, на уроке у мистера Кеннета, поучала нас своим вечным тоном всезнайки.

«Как всем вам известно, — вещала Дэйна с присущей ей «учительской» интонацией, — павлинами следует называть исключительно самцов, то есть петухов павлина. А самки, то есть курочки, называются «павы».

Лично мне уже этого было достаточно, чтобы чуть не умереть от смеха, но тут я глянул на Джой, а она — на меня, после чего с самым невинным видом повернулась к Дэйне Арлингтон.

«Как-как ты сказала? — переспросила она. — Павопетухи? Павлинокурицы?»

Дэйна так любила поумничать, что не поняла, что Джой просто дразнит её, и принялась объяснять снова: «Нет, петухи — это самцы, то есть павлины, а курочки — это самки, то есть павы. Запомнить легко, надо только помнить, что у павлинов всё как у обычных кур».

«О, большое спасибо, — сказала Джой. — Теперь я всё поняла. Значит, получается, все птицы — это вроде как разные куры, да?» Тут меня уж совсем скрючило от смеха — я чуть штаны не намочил, а Дэйна знай себе кивала с важным видом, такая гордая собой, что хоть что-то сумела нам растолковать, пока не обнаружила вдруг, что мы оба покатываемся от хохота. Джой уже почти сползла со стула под парту, так её разбирало.

С тех пор мы с Джой всегда называли павлинов не иначе как павлинокурицами, каждый раз словно в замешательстве переспрашивая друг у друга: «Нет, погоди. Или павопетухи?» Хотя, конечно, нельзя сказать, чтобы мы это делали особенно часто. Ну потому что кто вообще часто разговаривает о павлинах? Хотя мы продолжали веселиться по этому поводу ещё не одну неделю и даже вставляли этих «павопетухов» куда только можно, когда болтали. Что, конечно, было не очень умно и вообще выглядело так, будто мы совсем впали в детство — зато это было ужасно смешно, и мы просто не могли удержаться.

— Так что, хочешь её? — спрашивает Тия, выдёргивая откуда-то сбоку из шляпки шпильку, а потом снимает её с головы и протягивает мне.

Честное слово, я готов её купить. Нет, серьёзно — было бы у меня два доллара и, может, ещё немного мелочи, чтобы добавить ей за помощь. Но денег у меня нет, потому что я всё потратил на кулон, да и в любом случае, эта шляпа нужна мне лишь на время, а не навсегда. Я хочу, чтобы она осталась в магазине, где-нибудь на видном месте. Может, на витрине? И тогда я смогу спрятать в ней свой ключ.

Я делаю глубокий вдох и набираюсь смелости.

— Сегодня я не могу её купить, Тия, — говорю я. — Но у меня есть одна просьба. Может быть, вы согласитесь оказать мне огромную услугу?

Трудно сказать точно. Я не совсем уверена, но, по-моему, это та самая женщина, которую я видела в тот раз, когда была здесь с Лукасом и его мамой.

Тия.

Я не очень-то помню, как она выглядела, помню только, что одета она была очень чудно. И на этой тётке сейчас облегающий бледно-голубой джинсовый комбинезон, под ним трико в красно-белую полоску, на шее — несколько ниток разноцветных бус. И шевелюра у неё такая жгуче-чёрная, что нет никаких сомнений — причиной тому какой-нибудь «Клэрол»[1].

Тия?

Тия, вы не подскажете…

Или это не она?

Хотя мне всё же кажется, что она.

Или, может, это владелица магазина и зовут её вовсе не Тия, а, скажем, Энджел. И «Лавка Ангела» названа в её честь.

А может, это настоящий ангел.

— Чем могу помочь? — спрашивает она. Голос у неё низкий, с хрипотцой. Это я тоже вспоминаю.

Мне очень хочется развернуться и удрать, но я удерживаю себя. Раз уж я забралась так далеко — ладно, пусть на самом деле это не так уж далеко, но мне мой путь показался очень длинным. И хотя трудно представить, чтобы здесь меня ждала весточка от Лукаса, я должна собраться с духом и вести себя мужественно. Нужно хотя бы спросить.

Назови её имя.

8–4–3–2.

Я должна спросить.

— Скажите, вас зовут Тия?

Она кивает.

— Я подруга Лукаса, — говорю я. — Лукаса Брунетти. Вы меня не помните?

Она смотрит на меня с довольно-таки бессмысленным выражением лица.

— Джой, — добавляю я.

Так странно слышать собственное имя, произнесённое вслух, даже если произношу его я сама. Самое странное то, что я ведь давно привыкла, что люди используют его в качестве обычного слова.

Джой. «Радость».

«Радость, прыгаешь от радости?» Сколько раз меня так поддразнивали!

Но это больше не я. То есть я Джой, но в моей жизни давно уже не было радости.

— Подруга Лукаса… — медленно повторяет она. — Лукас Брунетти… И тебя зовут Джой?

Ну да. Я ведь только что так и сказала. Но я вежливо говорю ещё раз:

— Да, Джой Фонсека.

Мой ответ внезапно пробуждает в ней вспышку энергичной деятельности, будто она вдруг наступила на гнездо красных муравьёв (кстати, тут я знаю, о чём говорю).

— Да-да, теперь я вспомнила. — Она начинает суетливо шарить руками вокруг. От её движений в воздух поднимается лёгкое облачко сиреневой пыли. — Это должно быть где-то здесь. Она долго лежала вон там, на подоконнике, — указывает она пальцем. — Но потом случился тот ураган, и мне пришлось срочно всё убирать. Помнишь, тогда весь центр потрепало? И мы ещё волновались, уцелеет ли дамба и всё прочее. Ух и тряхнуло нас тогда, верно? Супершторм, вот как его называли. И поговаривают, что в скором времени нас ждёт что-то ещё похуже. — Продолжая разговаривать — видимо, со мной, — она торопливо открывает-закрывает шкафы со стеклянными дверцами, ощупывает верхнюю полку высокого гардероба, снимает крышку с большой круглой, обтянутой тканью коробки и заглядывает внутрь. — Я толком не знала, что с ней делать после… в общем, после всего, но я точно знаю, что сохранила её, вот только не помню, куда сунула.

— Значит, у вас что-то есть для меня? То есть я правильно нашла это место? — неуверенно заговариваю я и всё же на всякий случай задаю вопрос снова: — Вы и есть Тия, да?

Она перестаёт суетиться и смотрит прямо на меня:

— Ну да, милая. Ты ведь здесь для того, чтобы забрать записочку от Лукаса Брунетти, верно? — Её голос словно спотыкается на его имени. — Я хорошо знаю его мать. Их обоих. То есть всех троих, конечно, но с Мелиссой я знакома уже очень давно. Она хороший человек. Всегда старалась для своих мальчиков изо всех сил. Столько потерь навалилось на неё, бедную, какая женщина это вынесет. Но она сильная. С ней всё будет хорошо. И с Джастином тоже.