Теперь я снова выхожу на солнечный свет, и солнце по-прежнему стоит высоко над головой, но сам свет как-то изменился. Становится ясно, что день идёт на убыль и солнцу приходится стараться изо всех сил, чтобы удержаться на небе.

Я топаю вниз по пандусу для инвалидных колясок, жалея, что у меня нет с собой скейтборда, и вспоминая те дни, когда мы с Джастином раскатывали по этому пандусу и по пустой автомобильной стоянке рядом — ещё тогда, когда он был не прочь заниматься чем-нибудь вместе со мной.

На половине спуска эти мысли разом улетают, потому что чуть ниже по склону холма, оттуда, где баскетбольные площадки, доносятся хохот и вопли, и один голос я узнаю сразу же. Это Джастин, и он там со своими дружками, общаться с которыми ему не полагается.

Значит, вот он где. Если бы они отправились на мыс, то никак не успели бы вернуться в город к этому часу.

Я подхожу чуть ближе, приседаю на корточки, прячась за машиной, и наблюдаю. Они уже набрались, это ясно как день. Джастин запрокидывает бутылку, выпивая оставшееся в ней одним долгим глотком, и зашвыривает её в кусты.

— Эй, Брунетти, смотри, что у меня есть! — говорит один из парней, показывает что-то, зажатое в руке, и направляется к Джастину. В груди у меня всё сжимается. Мне уже не хочется оставаться здесь и видеть, что будет дальше.

Я поднимаюсь и шагаю прочь. Кто-то орёт мне вслед: «Эй, Лукас! Лукас, погоди!» — но я не останавливаюсь и не оборачиваюсь. Не отзываюсь, даже не смотрю на своего брата, который щурится в мою сторону, приложив ладонь козырьком ко лбу.

Внезапный ливень мигом разгоняет всех с пляжа: люди подхватывают свои полотенца, пледы, зонтики, детские пляжные палатки и сумки-холодильники и бегом мчатся к своим джипам, чтобы поспешно укатить назад в свои летние домики. Конечно, теперь здесь немного сыро, зато весь пляж опустел. Мы с Наталией уже так давно ждём, не появится ли на небе радуга, что почти и забыли, почему лежим здесь рядышком на песке, закинув руки за голову и глядя на облака.

— У меня штаны промокли, — сообщаю я.

— Я же говорила тебе взять из багажника толстовку. Подложила бы её.

Я продолжаю смотреть в небо. Синее-синее, от края до края.

— А что, если в дереве не окажется записки? — спрашиваю я. — Эй, а тебе не кажется, что вон то похоже на дракона? — И я показываю пальцем вверх, почти прямо над нами.

— Почему, интересно, все видят в облаках всяких драконов или кроликов? — говорит моя сестра. — Хоть бы раз кто-нибудь сказал, что увидел, скажем, цепную пилу, а? Или кусок мыла. Или зубную щётку. Так, и что, если её не окажется?

— Чего?

— Записки. В дереве, — говорит Наталия.

С минуту я размышляю над этим. Так хорошо просто лежать здесь, бок о бок. Я могу по-настоящему думать и дышать.

Всё сегодня происходило как-то слишком быстро. Как будто целый год разом пролетел у меня перед глазами. Мне кажется, что сейчас стоит притормозить и просто полежать здесь некоторое время. Как будто прямо перед моим лицом, как в мультфильме, вдруг возник огромный дорожный знак «СТОП».

Остановись.

Передохни.

Переведи дух.

— Что ж, если её там нет — значит, всё кончилось, — говорю я.

Стоит мне произнести эти слова вслух, услышать их, как на меня накатывает знакомое ощущение: уголки губ словно стягивает, в груди начинает жечь. Что-то давит мне в самый центр грудной клетки как гигантский кулак. И больно — так больно, словно кто-то схватил пластиковую биту и со всей силы треснул мне по животу. Со мной такое однажды случилось на уроке физкультуры, я знаю, о чём говорю.

Я чувствую, как сестра берёт меня за руку и сплетает свои пальцы с моими, и давление в груди постепенно ослабевает.

— Посмотри вверх, — говорит она. — Такое впечатление, что мы движемся, правда?

Я прослеживаю направление её поднятого в небо пальца с лиловым лаком на ногте и перевожу взгляд на скопление белых облаков слева от нас, которые клубятся в небе, меняя зыбкую форму.

— Мы и движемся.

— Знаю — но разве не странно, что мы можем увидеть это?

— Да в общем-то, ничего странного. Земля вращается на восток медленнее, чем облака, которые несёт воздушное течение, тоже с запада на восток, если только речь не о Южном полушарии, где они…

Я слишком устала, чтобы продолжать говорить.

— Где они что? — спрашивает Наталия, усаживаясь рядом со мной. — Где они что, Джой?

Я правда устала. Как будто меня вдруг накрыло каменным одеялом.

— Ну, мне же интересно, — говорит сестра, пихая меня в бок. — Правда. Расскажи мне. В Южном полушарии они что?

Я не двигаю головой — она идеально пристроена в небольшое углубление, которое я сделала в песке. Я смотрю вверх, в небо, на то, как рассеянный солнечный свет выглядит сначала жёлтым, потом оранжевым, потом красным и наконец тёмно-алым. Лукас бы всё сумел объяснить насчёт длины волн. Он бы вспомнил все формулы, и скорость света, и то, как звук распространяется над поверхностью воды, и как пользоваться компасом, и угломером, и навигационной линейкой, и всем прочим, что необходимо, чтобы путешествовать в открытом море.

Как же ты допустил такое, Лукас?!

Как ты мог так поступить со мной?!

И с собой?!

Солнце уже склоняется к западу, к завершению дня. Сейчас почти конец лета. Это очень знакомое чувство, и я ловлю его во всём — в том, как выглядит небо, как пахнет воздух, как постепенно подступает прохлада, как крадётся по песку длинная тень, превращая его из белого в тускло-серый.

Когда сегодняшний день подойдёт к концу, Земля совершит ещё 366 оборотов и 365 дней останутся позади. Мой день рождения закончится, и мы окажемся ближе к дню рождения Лукаса, который для него никогда не наступит.

— Мне его не хватает, Натти.

— Я знаю.

Я так благодарна ей за то, что она не добавляет: «Нам всем его не хватает». И я продолжаю:

— Иногда мне так больно, что я просто не знаю, что делать.

Наталия упирается ладонями в песок и одним грациозным движением вскакивает на ноги:

— Вставай. Пойдём. Надо отыскать то дерево. — Она протягивает мне руку.

— А если там ничего нет? — снова спрашиваю я, хватаясь за её руку и подтягиваясь вверх.

— Значит, нет. И ничего другого это не означает. Но кто знает — может, поиск значит больше, чем находка.

Теперь, когда снова выглянуло солнышко, люди потянулись обратно на пляж. Вот мамочка с тремя ребятишками, которых она умудряется держать за руки всех одновременно. Вот мужчина и его сынишка перебрасывают друг другу футбольный мяч. Вот двое карапузов с надетыми на них надувными кругами-лебедями семенят к воде. Как хорошо быть счастливым.

И впереди остаётся ещё немалый остаток дня.

Хорошая вещь утро. В нём всегда больше лёгкости, больше надежды. Раньше мама частенько говорила мне это, когда я не мог заснуть, крутясь и ворочаясь в постели из-за того, что слышал, как Джастин в своей комнате не спит допоздна.

Если он не спал, то и у меня не получалось.

Раньше ему было до меня дело. Он заботился обо мне.

Не так, как прошлым вечером, когда мы вообще не разговаривали друг с другом.

Придя домой, я приготовил себе макароны с сыром и нарочно не оставил ему, хотя всегда так делал. Потом я написал маме записку — «Спокойной ночи, люблю тебя» — и пошёл в свою комнату.

Как всегда, перед тем как уснуть, я позвонил Джой. Чтобы поболтать и прикинуть, чем мы займёмся завтра.

— Ключ будет на месте совсем рано. Тебе останется только найти его, — говорю я. — Будь готова.