— Может, он действительно имел в виду какое-то растение, — делает попытку мама. — Настоящее растение. Цветы, например.

Мысль неплохая, и я готова принять её, но папа вдруг резко встаёт.

— Что это за звук? — спрашивает он. — Ну-ка тише все…

Мы все умолкаем и прислушиваемся. Как будто кто-то хнычет.

Дэйви, который молчал всё это время — впрочем, как и обычно, — показывает пальчиком в угол комнаты, куда, сжавшись в плотный маленький комочек, забилась Изабель.

— Ой, бедненькая! — Я бросаюсь к ней и обхватываю её руками. — Наверное, тебе так грустно всё это слышать. Прости нас. Нам не следовало говорить об этом при тебе. Мы тебя расстроили, да?

Но тут она поднимает личико и смотрит на меня, и мне становится ясно, что дело не в этом, а в чём-то другом. Дэйви уже торчит рядом с ней.

Обычно он очень скуп на слова, но сейчас, похоже, готов высказаться.

— Скажи им, Иззи, — велит он.

Мне хочется встряхнуть её, хочется спросить: «Что ты натворила на этот раз, Изабель?» Но Дэйви одним взглядом даёт мне понять, что этого делать не стоит. Поэтому я молчу и жду. Мы все просто ждём, и всем нам кажется, что это тянется довольно долго.

Иззи шепчет едва слышно:

— Мне хотелось спрятаться где всегда, в моём всегдашнем месте. Я испугалась. Полиция пришла. И все плакали. И там я нашла её. Коробочку, красненькую такую. Она была в тех кустиках, где я прячусь. Я не знала… Я думала, полиция пришла из-за неё. Я думала, ты из-за этого так плачешь, Джой. Я думала, у вас случилась беда. Я же не знала. Я хотела помочь вам. Я думала, если выкинуть коробочку, полиция уйдёт.

Она снова плачет.

Никто не знает, что сказать.

Мама садится на пол рядом с Изабель.

— Иззи, никто на тебя не сердится. Ты не сделала ничего плохого. Просто расскажи нам всё, что помнишь. Расскажи.

— Я думала, если её выброшу, всё станет хорошо, — говорит Изабель. — Я просто хотела, чтобы все перестали плакать. Я испугалась. А потом я больше про неё не думала. Я забыла про неё. Я только сейчас вспомнила про кустики. Кустики, которые у нас около двери. Ты простишь меня, Джой?

— Конечно, Иззи. Конечно, прощу. Это ведь было такое ужасное утро. Никто не знал, что делать. Всё в порядке.

Но приходится изо всех сил держать себя в руках, чтобы не вытрясти эти воспоминания из её маленькой головки.

— А ты помнишь, куда ты дела ту коробочку? — медленно спрашивает мама.

Изабель кивает.

Мы все ждём.

Кровь снова начинает бешено бухать у меня в жилах, но на этот раз я не одна. Со мной моя семья. Каждый из них готов разделить со мной этот гулкий грохот в моей груди, взять часть его на себя до того, как моё судорожно бьющееся сердце вывалится на землю.

Мы все ждём.

— Я закопала её, — говорит Изабель. — На улице. Во дворе.

И вот я медленно дрейфую по морю. Улыбаюсь. Дышу. Потому что теперь я точно знаю, что всё будет хорошо.

Джастин вот-вот окончит школу, и Рэнд исправился, и на этот раз навсегда.

И ещё сегодня день рождения Джой, и я представляю, как она обрадуется, увидев, сколько сил я приложил, чтобы порадовать её.

Я думаю о каждой подсказке, которую я написал: от той, что про «Пиццу Винсента», о тех, что про Тию и B&B. И про библиотеку, и про удивительное секретное дерево мистера Картера, и про ключ, который приведёт её обратно домой.

К красной коробке, которую я оставил у её двери.

К кулону-сердечку.

И к записке, которую я ей написал.

Но дерево… Дерево — это самое лучшее, что получилось.

Я закрываю глаза и впускаю дерево в своё сознание. Его ветви раскидываются широко-широко, вытесняя из моей головы всю тревогу. И я представляю себе, что почувствует Джой, когда угадает это дерево и найдёт в нём последний ключ, а потом я расскажу ей историю про мистера Картера и его жену. И тут, воображая, как она стоит возле дерева, слушает меня, разговаривает со мной, мне вдруг становится ясно, что я уже знаю правду. Я знаю, что она сказала по телефону вчера вечером. В этом нет ничего глупого, или невероятного, или неправильного.

Она сказала: «Я люблю тебя».

Я и сейчас ясно слышу её слова.

Никакой ошибки.

И теперь я ясно вижу нас с Джой, вместе, в тени того летнего дерева. И эта прохлада вокруг меня — лишь густая августовская тень в моём воображении, а вовсе не надвигающийся шторм, и не кидающие лодку волны, и не колючие ломаные линии молний в стремительно темнеющем небе.

Когда мы все выходим на улицу, солнце уже садится. Напоследок оно раскрашивает горизонт роскошными красками, и это вдруг напоминает мне стихотворение, которое я разучивала для урока английского в шестом классе.

Я тогда нарочно выбрала стих покороче из всех, которые сумела найти у рекомендованных учителем поэтов. Конечно, это не Джек Прилуцки и не Шел Сильверстайн. Мы ведь уже как-никак в промежуточной школе. Я выбрала Эмили Дикинсон.

Я тогда не имела представления, что значит слово «транжирит»; я и сейчас не слишком его понимаю. Зато я помню, как смущалась, когда пришлось произнести перед всем классом последние строчки, хотя и знала, что они прекрасны.

Может быть, потому, что они наводили меня на мысль о Лукасе.

— Ты помнишь, где ты её закопала? — спрашивает папа у Изабель.

Никто не говорит ни слова, как будто наши разговоры могут спугнуть её воспоминания. Мы стоим возле небольшого огороженного газончика во дворе, прямо посреди всего нашего жилого комплекса. Он уже не кажется мне таким огромным, как раньше. Просто квадратик травы, где двое детишек когда-то сажали конфеты в надежде, что из них вырастет целый сад сладостей. Весь мир тогда был такой маленький. И такой простой.

— Тут? — показывает пальчиком Изабель.

Папа тычет в землю садовым совком:

— Хмм… Ты уверена?

Я вижу, что Изабель старается изо всех сил. Но даже если здесь действительно было что-то зарыто, от него наверняка ничего не осталось — целый год его поливало дождями, посыпало снегом, потом снова дождями и опять снегом. Вряд ли она могла зарыть коробку так уж глубоко. А скорее всего, её просто сгребли вместе с палой листвой и выкинули в мусор.

— Может, тут? — Она показывает на другое место, потом на ещё одно. Каждый раз папа аккуратно вскапывает землю своим совочком и качает головой.

— Эй, что это вы там делаете? Это запрещено! — кричит нам мистер Суини.

Папа перешагивает низкую железную оградку и подаёт ему руку:

— Я мистер Фонсека. Корпус два, квартира двенадцать.

— Я знаю, кто вы. Но это не объясняет, почему вы портите газон.

Папа принимается объяснять ему про тот день и про коробку, и стоит ему упомянуть Лукаса, как гневное лицо мистера Суини мигом меняет выражение. Так всегда происходит.

— Ужасная трагедия, — говорит он. — Мне очень нравился этот мальчик. Потом он переводит взгляд на меня: — Так, значит, вы ищете коробку? — спрашивает он. — Такую небольшую, красную?