Если только она уже открывала конверт, который Лукас подсунул под нашу входную дверь ровно год назад, день в день. И если она прочла записку!

— Нет, я не читала записку Лукаса, если ты об этом сейчас думаешь. Но я её видела. Это же я тогда принесла её в твою комнату, глупая.

Наталия?! Принесла первый ключ в мою комнату?!

Ну конечно. Иначе как ещё он мог там оказаться!

Действительно, всё логично. В то утро нам в дверь позвонили полицейские. Им открыли. И они сообщили нам то, что сообщили. Потом задавали вопросы моим родителям. Потом расспрашивали меня — абсолютно не помню о чём именно. Не помню даже, как они выглядели. Или сколько их было. Как будто мой мозг полностью отказывает, стоит мне подумать об этом.

И я никогда не задумывалась, как записка Лукаса попала ко мне в комнату, на мой стол. Конверт с моим именем на нём, выведенным его почерком. Я ведь так и не открыла его тогда. Сунула в нижний ящик стола и больше ни разу не доставала.

До сегодняшнего утра, разумеется.

А в то утро его нашла моя сестра, правильно? И именно Наталия принесла его в мою комнату.

— Где? — только и спрашиваю я.

— Конверт лежал под нашей входной дверью. Мне не хотелось, чтобы его затоптали, когда… ну, ты понимаешь, когда все эти толпы начали ходить туда-сюда.

— Спасибо. — Я сползаю на сиденье ещё ниже, упираясь коленками в бардачок.

— Я его не открывала, — говорит сестра. — Но точно знала, что ты однажды сделаешь это, когда будешь готова. Как видишь, я всё предусмотрела.

— Не всё, — тихонько говорю я. — Ты ведь не знаешь, как я отпугнула его.

— Кого? — спрашивает Наталия.

Запах гамбургеров витает над парковкой, просачивается через открытое окно в наш пикап. Мой живот отзывается голодным урчанием.

— Лукаса, — отвечаю я.

Теперь я понемногу начинаю что-то вспоминать. Это была женщина. Женщина, офицер полиции. Та, что задавала мне вопросы. Она была даже симпатичная. С длинными светлыми волосами, собранными в хвост на затылке. От полицейского как-то этого не ожидаешь.

Она села рядом со мной на диван и мягко спросила: «Можешь вспомнить, когда вы разговаривали в последний раз?»

Конечно, я помню. Ещё бы. В жизни этого не забуду. Это было как раз вечером накануне моего дня рождения. По телефону. Я приглашала его на праздничный завтрак, как я делала это каждый раз, а он каждый раз отказывался, говоря: «Нет, спасибо. Хватит с меня праздничного торта вечером».

Я и сама, конечно, понимала, что иногда ему бывало нелегко с моей семьёй. Слишком уж нас много. Дэйви и Изабель без конца тормошили его, цеплялись за его ноги и клянчили, чтобы он взял их на ручки, кружил или танцевал, поставив их ноги на свои. И ещё я знала, как ему неприятно, когда, скажем, Наталия цеплялась к каким-то слухам о его брате. Я и сама знаю: иногда истории, особенно какие-нибудь нехорошие, липнут к людям, как кленовый сироп к кухонному столу, и от них никак не избавишься.

Но ему не стоило волноваться. Как только мои родные узнали его поближе, они все полюбили его.

«Лукас совсем не такой, как его брат», — говорила я Наталии, когда мы оставались одни.

И я не сомневалась, что это так и есть, хотя на самом деле мало что знала о Джастине, потому что никогда не бывала у них дома. И вовсе не потому, что мои родители слишком меня опекали, а потому, что вряд ли Лукас бы этого хотел. Ему не слишком нравился приятель его матери, Рэнд, и он никогда не знал, какую ещё глупость выкинет его старший брат.

Лукас всегда старался защитить меня.

А я взяла и отпугнула его.

— Не могла ты его отпугнуть, — говорит мне Наталия.

— А вот и могла, — говорю я. — Я чуть не сказала, что люблю его.

Нет, Наталия не повернулась в мою сторону, но я почувствовала, как шевельнулось её тело. Она нарочно старалась не смотреть на меня, как будто зная, что, если она это сделает, я не буду рассказывать дальше.

Но мне хочется поговорить. Я ведь ещё никому не рассказывала о том, что случилось.

— Я не это хотела сказать, — начинаю я. — Я хотела сказать совсем другое.

— Что, например?

— Например, когда он сказал, что не хочет приходить к нам на завтрак, я собиралась сказать что-то вроде: «Ладно, как хочешь, но ты же знаешь, как я люблю, когда ты приходишь».

— Но прозвучало это иначе…

— Да.

Если пристально-пристально смотреть на этот глинистый холм на той стороне, он получается весь размытый, и уже не отличишь дерева от камня и от того, что на самом деле представляет собой всего лишь большой лист оргстекла на железном каркасе.

Я помню, как мы сидели с тобой тогда. Помню дождь.

И историю, которую ты рассказал мне.

Наталия отклоняется на спинку и упирается затылком в подголовник сиденья:

— Ну и что тут такого страшного?

— Я не нравлюсь ему, Натти. Не в этом смысле, понимаешь? Мы же лучшие друзья. Просто друзья. И всё.

Самое замечательное в моей сестре то, что она не моя мама. И не папа. Она не будет пытаться разговорить меня, чтобы я могла излить свои чувства. И не станет говорить, что я делаю что-то неправильно.

Она просто слушает.

— И, наверное, его это сильно смутило, — продолжаю я. — Я даже не знаю, слушал он меня толком или нет. Может, и не слушал, потому что ничего не ответил. Но ты же знаешь Лукаса, он всегда такой. Поэтому, может, он и услышал.

— Так что тебя больше расстраивает? То, что ты сказала ему, что любишь его, или что он ничего не ответил?

Хм. Что ж, если я уже зашла так далеко, нужно идти до конца.

— Нет, не это, — говорю я. — То, что он услышал, меня не огорчает. — Я умолкаю на время, потому что действительно в первый раз вспоминаю всё так ясно. — Вернее, я бы сильнее расстроилась, если бы он меня не услышал. Если бы я не решилась сказать… сказать ему… сказать, что я его люблю.

Наталия кивает:

— Ладно. Послушай, давай пойдём и возьмём себе по бургеру. Уже почти полвторого. А потом ты мне всё-всё расскажешь, как оно было. Идёт?

Мой живот согласно бурчит.

— Ага, идём, — говорю я.

Мы выбираемся из машины и дружно хлопаем скрипучими дверцами.

— Эй, а что означает «особенный Пи»? — спрашивает Наталия, когда мы с ней шагаем ко входу в закусочную «У Грира». — А про тесто — это значит про пиццу, да? И имя — Винсент? «Пицца Винсента»?

Мои ноги словно врастают в гравий. Я резко бью сестру по локтю.

— А ну-ка погоди, — говорю я и бью её снова. — Ты же вроде сказала, что не вскрывала конверт. Так, значит, ты всё-таки в него влезла?!

— Просто заглянула. Одним глазком, — отвечает Наталия и вдруг бросается бежать через стоянку.

Я кидаюсь в погоню, зная, что как только мы войдём в закусочную и сядем, я всё равно расскажу ей всё-всё — начиная с официантки в «Пицце Винсента» и заканчивая Тией и катушкой — «Ракетой». И своими подозрениями, что, может быть, мистер Картер что-нибудь знает. Например, куда Лукас собирался направиться дальше. И я собираюсь уговорить сестру поехать к нему и спросить.

Я ещё не готова сдаться.

Пока ещё нет.

— Лукас, прекрати. Это неправда, и ты сам это знаешь. — Джой щиплет меня за руку, сильно, между прочим, и я смеюсь, но она даже не улыбается. — Ведь на самом деле он совсем не так называется, да?

Вот о чём я думаю сейчас, по пути в библиотеку, после того, как нашёл дырку от сучка в форме китового глаза в дереве в форме сердца и спрятал в нём последний ключ. О том, как Джой щипала меня в тот день, когда нас застал дождь и когда я пытался рассказать ей про Скалу Казней. Пару-тройку недель назад, когда мы сломя голову мчались к автобусной остановке возле закусочной «У Грира».

Сам не знаю, почему мой мозг непрерывно делает это — крутит и крутит всякие мысли о Джой, как будто у меня в голове всё время показывают бесконечный фильм.

— Это правда, иначе я не стал бы говорить. Честное слово. Так его и называют, этот остров. По крайней мере, многие.