Мы совершенно запыхались и никак не могли отдышаться, и наши уши, и пальцы ног покалывало от возбуждения. Каменный парапет был сырой и холодный, а прямо перед нами простирался океан, сливаясь на горизонте с синим небом. И солнце было совсем новым, и принадлежало нам одним.

Я внимательно посмотрела во все стороны, как часовой на карауле, — но вряд ли бы мистер Суини погнался за нами так далеко.

— Его нигде не видно, — доложила я.

И ты улыбнулся мне той своей счастливой улыбкой.

— Чуть не попались, — сказал Лукас.

— Ф-фух.

— Ф-фух.

— В жизни ещё не бегала так быстро, — сказала я. В груди у меня болело, и это было замечательно. Ноги жутко тряслись. И мне кажется, я никогда ещё не была так счастлива.

Тихо, чтобы никого не разбудить, я иду в ванную и лезу под душ. Стоя под потоком воды, я думаю о папе, хотя почти его не помню. Скорее это не мои собственные воспоминания, а то, что я помню из рассказов мамы и Джастина. Но я знаю, что мама любила его, очень долго. И что он тоже любил её и совсем не хотел оставлять нас.

Ещё я думаю о том, какой счастливой выглядела мама, когда начала встречаться с Рэндом, потому что появился кто-то, готовый ей помогать, и кто-то, с кем ей нравилось быть рядом.

Я думаю и о Рэнде тоже, о том, как все мы радовались, когда он стал жить с нами. А ему пришлось ждать довольно долго, пока мама согласится, потому что она всегда больше думала о нас, а не о себе.

И когда мы только начали замечать, сколько он пьёт, мы не придали этому большого значения. Это не казалось такой уж большой проблемой. Проблема появилась, только когда он стал слишком много спать, или врать, или беситься и орать.

И мама в таких случаях всегда извинялась перед нами, как будто это была её вина, что Рэнд пьёт.

«Простите, я думала, он наконец остановится».

«Извините, он старается. Он правда хочет бросить».

«Мне жаль, я думала, на этот раз всё будет лучше».

Но лучше становилось очень ненадолго, а потом всё пошло настолько плохо, что он разбил машину. В тот вечер мама сильно плакала и благодарила Бога за предупреждение, за то, что ни Джастина, ни меня в это время в машине не было.

Как раз в тот вечер она это и сделала. Сказала Рэнду, чтобы он уходил.

— Не возвращайся, пока не проведёшь трезвым полгода, пообещай мне, — сказала она. С тех пор прошло уже почти девять месяцев.

Но сейчас дела снова стали налаживаться. Мама уже не плачет и не так сильно скучает по нему. А нам просто нужно найти ей другого человека, который поможет ей почувствовать себя счастливой.

Я беру шампунь, намыливаю голову и, чтобы не думать больше ни о чём таком, включаю воду погорячее, задираю голову — струи бьют прямо в лицо — и начинаю думать о серебристых тополях. Наверное, странно, что я думаю о них так много, но я люблю замечать всё, что есть вокруг меня, — будь то рыба, вода или облака. Острова или деревья. И Джой говорит, что это одно из тех качеств, которые ей нравятся во мне больше всего.

И вот я думаю о том, что многие люди жалуются на тополя, потому что они вызывают аллергию и потому что их сеянцы портят газоны. Поэтому мистер Суини каждую весну суёт нам под дверь опросные листки с вопросом, не стоит ли их вырубить и заменить чем-то другим.

Казалось бы, что плохого, когда вокруг много деревьев? Но, видимо, некоторые вещи могут быть и плохими, и хорошими одновременно. Есть люди, которым больше нравятся лужайки и цветочные клумбы, и они вовсе не хотят жить в лесу из деревьев с серебряными стволами.

Возвращаясь к себе, я прохожу мимо комнаты Джастина и слышу, как он храпит — как заведённая газонокосилка.

Я пячусь назад и приоткрываю его дверь, чтобы взглянуть на него. Я не слишком осторожничаю, потому что знаю: моего брата сейчас и пушкой не разбудишь. Мне приятно видеть, что он здесь, спит у себя дома, пока его гнусные дружки колобродят всю ночь. И хотя ему уже семнадцать, когда он спит вот так, он напоминает мне прежнего спокойного, миролюбивого мальчишку.

Я думаю о том, как нелегко ему сейчас приходится: школа вот-вот закончится, а он так и не решил, поступать ему в колледж или нет и чем заниматься потом. Так что, наверное, можно понять, что ему время от времени нужно немного выпустить пар.

А потом я вспоминаю, что, когда Рэнд ушёл, Джастин поклялся мне, что никогда не будет таким, как он, а только таким, как наш папа, потому что, даже хотя папа умер, он всё равно знает, что должен заслужить его уважение.

— Не то чтобы я думаю, что он может нас видеть, не совсем так, — говорил Джастин. — Просто я верю, что каким-то образом это возможно. Не глазами, нет, а как-то иначе. — Он стукнул кулаком себе в грудь, а потом взъерошил мне волосы. — И он знает, что мы оба будем в порядке.

Я мог только кивнуть в ответ, потому что слова мои застревали в горле из-за слёз.

— И что мы всегда будем заботиться о маме, — прибавил он.

На это я, понятное дело, тоже кивнул.

Мы шагаем по траве мимо летнего павильона, мимо беседки, где летом устраивают концерты, и обе резко останавливаемся, когда видим его — одинокое дерево, величественно раскинувшееся над ухоженным газоном.

Наталия толкает меня.

— Ну, иди, — говорит она.

Толкает как следует, обеими руками в спину. Я чуть спотыкаюсь, но иду, глядя прямо перед собой.

Это наверняка то самое дерево, о котором говорил нам мистер Картер. Он сказал, что его ствол расходится надвое двумя огромными изогнутыми ветками, и ещё сказал, что в самом центре есть дырка от сучка, который сморщенная серая кора превратила в китовый глаз. Очень похоже.

Значит, дерево то самое.

Оно полностью соответствует описанию, но сейчас, стоя здесь, я замечаю кое-что ещё.

Может, я схожу с ума?

Я вижу сердце.

Всё это огромное дерево, стоящее посреди газона на самом виду, с такого расстояния выглядит точь-в-точь как огромное сердце.

Честное слово, я не придумываю.

Я оборачиваюсь и смотрю назад, потому что Наталия не идёт следом. Она стоит на месте, смотрит на меня и кивает. Я подхожу ближе, вплотную к дереву, и вижу дырку в коре на месте выпавшего сучка.

Она смотрит на меня глазом старого кита.

Где только не бывает дыр — и в земле, и в оградах, и те, которые ты делаешь сам, и те, в которые ни в коем случае нельзя совать руки вслепую. Но Лукаса ничто никогда не останавливало.

— Не думаю, что это хорошая идея.

Мы оба сидим на корточках, наклонившись к земле так, что наши колени оказываются на уровне плеч. Всё для того, чтобы лучше видеть.

Дыра ровная, круглая, с полфута шириной, и уходит в песок так глубоко, что дна совсем не видно. Лукас уже потыкал в неё прутиком. Я помню, что дело было зимой. На пляже холодно, песок сырой и плотный, а ледяной ветер злой и колкий, будто швыряет в нас мелкими камешками.

— Что это? — спрашиваю я.

— Не знаю. Но думаю, что там внутри что-то есть.

— Наверняка, — говорю я.

В тот день моя мама вывела нас на пляж, но мы, конечно, не должны были уходить так далеко, по другую сторону дамбы — огромной каменной стены, которая не даёт всему нашему городу сползти в море.

Лукас отбрасывает прутик: «Сейчас выясним».

Он медленно засовывает в дыру руку — сначала только пальцы, а потом до запястья. Потом наклоняется всем телом ниже к песку, и вскоре его рука исчезает в дыре по локоть. Он что-то щупает там и, не вынимая руки, поднимает глаза на меня.

— Я что-то чувствую, — говорит он.

— Осторожнее, — шепчу я.