Я слышу тихий шелест её дыхания, поскрипывание кровати, когда она меняет позу.

— Ладно, буду, — говорит она.

Мы молчим минуту, потом я выпаливаю:

— Джастин всё наврал. Сказал, что пойдёт рыбачить, а сам не пошёл.

— Правда? Как так? А что же он делает?

Я проглотил комок печали, застрявший в горле, и ответил напрямик:

— Пьёт пиво и курит за библиотекой.

— Ох, — сказала она. — Мне очень жаль. Маме расскажешь?

— Не знаю.

Джой никогда меня не осуждает и не учит, что мне делать.

— Наталия говорит, что кое-кто из её подружек тоже иногда этим занимается, но это не значит, что они совсем уж плохие. Он исправится, Лукас.

Вот и всё, что она сказала.

— Знаю, — говорю я, отгоняя обиду и раздражение на брата. Наверное, она права. Лучше думать, что она права. Мне хочется ей верить. Джастин обязательно исправится. Он вовсе не такой плохой, как эти его дружки. И не такой, как Рэнд.

— Лукас?

— Да?

— Приходи утром завтракать. Тебя все зовут.

— Я приду вечером, на торт. Как всегда.

— Приходи и утром и вечером. Все говорят, чтобы ты обязательно приходил. Мама, папа, Иззи, Наталия. Дэйви. Все-все.

— Насчёт всех-всех это неправда. Дэйви пока не настолько разговорчивый. — Она смеётся, и я улыбаюсь. — Да нет, Джой, спасибо. Спокойной ночи.

— Ладно. Я люблю тебя.

— Погоди… А? — переспрашиваю я, но она уже положила трубку.

Я тоже отключаюсь и пялюсь на свой телефон. Этого не может быть. Того, что я услышал. Наверное, это просто шутка моего усталого мозга.

Наверное, она сказала что-то вроде: «Ладно, но я люблю, когда ты приходишь», насчёт завтрака, а моим ушам послышалось что-то другое.

Но вдруг?

Мой взгляд перемещается на коробку у меня на столе, в которой лежит кулон-сердечко. А что, если Джой тоже любит меня?

В любом случае, утром я чувствую себя увереннее. Я приложу к подарку для неё ту записку. Хотя от одной мысли об этом у меня потеют ладони.

Я переворачиваюсь на другой бок и взглядываю на нижнюю часть окна — длинный узкий прямоугольник стекла, не до конца закрытый опущенными жалюзи. В квартире тихо. Джастин ещё спит, а поскольку сегодня воскресенье, у мамы тоже есть возможность выспаться.

Через стекло мне видна часть стволов — там стоит шеренга серебристых тополей, которыми засадили весь наш квартал при постройке. Их белые стволы исчерчены глубокими серыми бороздами. Они похожи на длинные шеи жирафов-альбиносов, которые маршируют парадом за моим окном.

И внезапно мне вспоминается игра, в которую мы играли с мамой, когда мы с Джастином были ещё маленькими. Она называлась «Голова, тело, ноги». Надо же, я давным-давно не вспоминал о ней. Мы играли в множество игр — в слова и в разные головоломки, — когда подолгу торчали в больнице во время папиных процедур или операций. Все их я, конечно, не помню, но эту сейчас вспоминаю подробно.

Каждый из нас брал лист бумаги, вверху которого рисовал голову. Любую голову: мальчика, девочки, старушки в очках и с крючковатым носом, дядьки с закрученными усами и клочковатой бородой. Потом мы складывали верхнюю часть листа так, чтобы видна была только самая нижняя часть шеи, и передавали его человеку, сидящему справа. Этот человек дорисовывал к шее туловище, потом снова складывал так, чтобы на виду оставалась только верхняя часть ног, и потом последний дорисовывал ноги. В конце мы разворачивали свои листы с полным рисунком и видели, какая голова оказалась при каком туловище и каких ногах.

И вот как-то раз Джастин нарисовал голову, мне досталось туловище, а маме — ноги, и когда мы развернули рисунок целиком, оказалось, что у него голова жирафа на длинной оранжевой шее с непонятно чьим туловищем, которое я вырядил в платье, а мама ещё пририсовала к ногам клоунские башмаки. И вот прямо там, в больничном холле, мы вдруг начали хохотать как сумасшедшие. У мамы даже слёзы потекли от смеха. И вот так мы трое хохотали и хохотали во весь голос, хотя папа в это время умирал. И когда мы наконец успокоились, мама повернулась к нам и сказала, обращаясь больше к Джастину, чем ко мне, — коснулась рукой его щеки и сказала: «Всё будет хорошо, я обещаю».

Я перекатываюсь на спину и некоторое время смотрю в потолок, думая о том, что большинство людей терпеть не могут рано вставать. Обычно я тоже, но только не в те дни, когда иду на рыбалку, и не сегодня, потому что сегодня день рождения Джой.

Я потягиваюсь, зеваю, и хотя настроение у меня бодрое, я всё же подумываю, не подремать ли ещё немного — минут восемь. Совсем не обязательно бежать к её дому так рано. Но я всё равно уже проснулся — так какой смысл тянуть? Надо ещё успеть спрятать коробку с кулоном и запиской, и чем раньше я там окажусь, тем быстрее она получит первый ключ. Конечно, она сразу догадается, что речь идёт о «Пицце Винсента» и что эта «охота» гораздо больше и лучше, чем все, что были у нас до этого. И ей станет так любопытно, что она едва усидит за своим праздничным завтраком, нетерпеливо ожидая, когда же семья отпустит её на волю.

Пока мы едем через мост к парку, о котором говорил мистер Картер, я не могу сдержать волнение: как будто всё моё тело наполнено предвкушением, сколько бы мой логичный мозг ни твердил ему, что не стоит так обнадёживаться.

И мне хорошо.

Правильно сказала Наталия — чем бы ни закончилась наша попытка, вряд ли это что-то изменит.

Может, записка окажется на своём месте. А может, и нет.

Но что-то уже поднимается во мне, стучится изнутри, начинаясь как тихий шёпот, как едва различимые слова песни, которую я всё время напевала когда-то, а сейчас забыла.

Помнишь?

Помнишь, как я была счастлива?

Я помню.

Это просто квадратный кусок лужайки в самом центре нашего комплекса многоквартирных зданий. Нам он кажется огромным. По одну сторону — высокий, внушительный дом, в котором живёт Лукас, по другую сторону — мой. Это всего лишь клочок травы, заключённый в низкую металлическую ограду, похожую на фестончатый ворот платья. Рядом с оградой — табличка.

«ВЫГУЛ СОБАК ЗАПРЕЩЁН».

— Видишь, про детей ничего не сказано, — объявил тогда Лукас.

И вот мы устроили там наш конфетный огород. Не думаю, что мы всерьёз верили, будто можем вырастить сладости, но и сказать, что мы в это не верили, я тоже не могу. Скорее нечто между тем и другим — такая лёгкая детская вера в волшебство, какое-нибудь не слишком важное.

Сначала мы сажали фруктовое драже.

Мне тогда было девять, и я была на два дня старше, поэтому взяла командование на себя: «Ты копай ямки, а я буду сажать».

Не помню, как долго он продержался, наш огород. Пару недель? Или всю ту весну? Кажется, мы ещё сажали кислые леденцы и мармеладных червячков. Каждый день бегали туда и поливали их — наверное, долгое время после того, как все эти конфетки растворились от воды или их растащили белки.

Помнишь тот день, когда нам пришлось спасаться бегством?

Помнишь, когда охранник увидел, как мы ковыряемся в земле, и начал орать на нас?

— Эй, детвора, ну-ка убирайтесь с газона! Чем это вы там занимаетесь?

— Бежи-и-и-им! — крикнул Лукас. — Бежим!

Мы мигом перескочили через низкую оградку и припустили со всей скоростью, с какой только могли. Мы промчались через двор к задним воротам, потом вниз по аллее, мимо начальной школы, и так бежали до самой дамбы, где дальше бежать было уже некуда.

До самого края света.

— Ой, мамочки. Как думаешь, мистер Суини погнался за нами? — спросил Лукас, плюхаясь на невысокий каменный парапет, и я плюхнулась рядом с ним.