Я перечитываю его снова, чтобы убедиться, что я не ошибаюсь.

Что я всё понимаю правильно.

Да.

Я знаю, что так и есть.

Я знаю это так уверенно, как никогда ничего не знала до сих пор.

Я поворачиваюсь и зову сестру.

Я бросаю велик снаружи и набираю код подъезда Джой. Потом взбегаю по лестнице на два этажа вверх и поворачиваю в коридор, где расположена квартира семейства Фонсека.

Раннее воскресное утро, и во всём здании тихо-тихо. Солнце заливает холл через два высоких окна по обеим его сторонам.

Я встречаю только одного-единственного человека — уборщика, освобождающего мусорный бак под мусоропроводом.

— Доброе утро, — говорю я ему с таким видом, словно и сам живу здесь. Впрочем, сейчас в этом доме меня уже все давно знают, да и вообще не стали бы обращать на меня внимания.

Перед дверью квартиры Фонсека сердце начинает колотиться быстрее, а мысли перескакивают обратно на вчерашний вечер. На голос Джой в телефонной трубке: «Ладно. Я люблю тебя».

Или: «Ладно. Но я люблю, когда ты приходишь»?

А так ли важно на самом деле, что именно она сказала?

Да, напоминаю я себе. Потому что, как только я это сделаю, назад пути нет. Джой будет знать, что я чувствую.

В голове снова всплывают слова Джастина, которыми он хотел предостеречь меня вчера утром: «Стоит объявить о своей великой любви — и дружбе конец».

Но Джастин ошибается. Она навсегда останется моим другом. Лучшим другом. И мне совсем не обязательно врать или притворяться, что я не чувствую того, что чувствую.

Я подсовываю конверт с ключом № 1 под входную дверь, а потом втискиваю красную коробочку с выведенным на бумаге её именем и вложенной внутрь запиской между листьями искусственного растения в кадке, стоящего возле двери.

Жило-было на свете одно дерево.

И это дерево было сердцем.

Нет, я не сошла с ума.

Потому что Лукас тоже увидел его, это дерево, и сейчас я держу записку Лукаса в своей руке — в обеих руках, — и мы мчимся по Приморской дороге, и моя сестра сосредоточенно крутит руль.

Насчёт второй части я не совсем уверена, но первая может означать только одно.

Что пора возвращаться.

Домой.

Здесь, возле мыса, мы прячем под старыми досками заброшенного дока разные нужные вещи.

«Морского чёрта» в сдутом состоянии.

Два весла.

Три удочки, одна из них Ченса.

Подвесной мотор.

Два старых спасательных жилета, которые мама заставила нас пообещать надевать каждый раз, когда мы садимся в лодку (когда мы рыбачим втроём, Ченс приносит свой жилет).

Автомобильный насос на батарейках, который Ченс дал нам на хранение. С его помощью надувать лодку гораздо быстрее, чем с помощью ручного велосипедного насоса, которым мы пользовались раньше.

Я похлопываю по карману толстовки, чтобы удостовериться, что запасные батарейки на всякий случай здесь. А то они уж очень быстро садятся.

Я дёргаю и тяну, стараясь выдернуть «Морского чёрта» из узкой дыры, а это не так-то просто сделать, потому что, когда мы приходим сюда вместе с Джастином, он слегка приподнимает доски, пока я тяну, а в одиночку и то и другое я делать не могу. К тому же в последние разы, когда мы приходили сюда вдвоём, мы немного углубили яму под доком, чтобы никто случайно не обнаружил спрятанное нами добро.

Когда наконец мне удаётся извлечь лодку и развернуть её, с меня уже градом пот льёт. Из сырых складочек и щёлочек на шкуре «Морского чёрта» во все стороны разбегаются пригревшиеся в них пауки, сверчки, водяные клопы и прочая живность.

И на меня вдруг накатывает странное чувство: нужно бежать отсюда.

Нужно убираться как можно скорее.

Я бегу вверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки.

Мне совершенно некогда копаться в кармане, отыскивая ключ, или ждать, пока Наталия достанет свой.

Я колочу руками в дверь нашей квартиры.

Кто-нибудь дома? Впустите меня!

Накачать «Морского чёрта» — минутное дело.

Потом я пристраиваю мотор на крепление, которое смастерил для него Рэнд, и бросаю на дно лодки вёсла — на всякий случай.

Солнце вверху постепенно просыпается и пытается выглянуть, но облака его не пускают.

Один спасательный жилет я тоже бросаю в лодку, а второй вместе с насосом засовываю обратно под доски и стаскиваю «Морского чёрта» к воде.

Отсюда я пристально вглядываюсь в очертания далёкого берега, высматривая в дымке морских испарений семь знакомых островков.

Мама бы жутко разозлилась, если бы узнала, что я вышел в море один.

Пробираясь через прибой, я прищуриваюсь, чтобы разглядеть сквозь туман белую спичку маяка, потом в последний раз дёргаю «Морского чёрта» за верёвку и впрыгиваю в него, помогая веслом, чтобы отогнать лодку дальше от берега.

Мне это необходимо.

Чтобы подумать.

Даже мама поняла бы меня сейчас.

Всё это как на плакате мисс Пикконе, нашей учительницы английского, который она вывесила в своём кабинете в прошлом году. На нём фотография каменного мола, уходящего в океан под рассветным небом, а ниже такая надпись:

«Нельзя пересечь море, просто стоя на берегу и глядя на воду».

Значит, мне нужно пересечь его.

Нужно выйти в море.

— Что такое? Что случилось? — спрашивает папа, распахивая дверь.

Я отталкиваю его и вбегаю внутрь. Я врываюсь в дом как смерч, ни на кого не обращая внимания и распихивая всех со своего пути. И не сразу понимаю, что не знаю даже, что ищу.

Это мой дом.

Здесь нет ничего такого, о чём бы я не знала.

Кроме разве что записки с первым ключом, которая лежала в ящике моего стола.

— Джой? — Из кухни выбегает мама. Я чувствую запах ужина — особого, праздничного. Это всегда одно и то же. Каждому из нас в день его рождения готовят его любимое блюдо, и даже становясь старше, мы всегда выбираем именно это.

Для меня это рожки с сыром, зелёный горошек и яблочный соус. Но мама полностью готовит всё сама, с тремя сортами сыра и картофельными дольками сверху. И даже яблочный соус она делает сама.

— Что с вами, девочки? — спрашивает она. Наталия здесь же, рядом, в паре шагов позади меня.

— С ней всё хорошо, ма, — говорит Наталия. — Мы просто думали, что Лукас мог… — Она умолкает, замявшись.

Я так долго не выносила, если кто-то произносил его имя. Все попросту боялись заговорить о нём в моём присутствии. Но это было неправильно. Нужно было делать всё наоборот. О человеке нужно говорить. Иначе он исчезнет. Нужно постоянно говорить о тех, кого нет. Только так их можно удержать, сохранить в себе.