Вспоминая их.

— Я подумала, что здесь может быть что-то для меня, — перебиваю я. — От Лукаса. Что-то, что он мог оставить. Подарок или ещё что-нибудь.

Я смотрю на маму и папу.

— Ничего такого? — спрашивает Наталия.

Они оба качают головой.

— Иди сюда, посиди, — говорит мама. — Объясни нам, что происходит. Наталия сказала, что вы с ней вроде как ищете какие-то сокровища или что-то в этом роде.

И я рассказываю им всё.

— Это называется «охота за сокровищами», — говорю я. — Лукас придумал её для меня, на мой день рождения. В прошлом году. Но я так и не открыла его записку. Вы же знали, что у нас есть такая игра? С ключами, загадками. Мы играли в неё с тех пор, когда были ещё маленькие.

Браслетик из канцелярских скрепок.

Камешек, раскрашенный под белого медведя.

Самодельный брелок для ключей.

— Я и не знала, что вы продолжали играть в неё, — мягко говорит мама. — Как это чудесно. И что, ключи привели тебя сюда?

— Да. — Я описываю каждый ключ, начиная с первого, который пролежал в моей комнате целый год, потом тот, что из пиццерии, и тот, что из шляпы с павлиньими перьями. Рассказываю про магазин рыболовных снастей, дядьку в белой майке и мистера Картера. В этот момент Наталия вмешивается, чтобы объяснить, как она позаботилась накормить меня обедом. И наконец я рассказываю про дерево в форме сердца.

И про последний ключ.

Знак восклицания.

Улыбающийся смайлик.

— Не думаю, что здесь что-то есть, — говорит папа. — То утро было такое ужасное. Как в лихорадке. Все так горевали. Разве что мы могли забыть о чём-то.

Мы все думаем о том дне и постепенно начинаем говорить друг за другом, делясь воспоминаниями. Как пришла полиция. И как они сообщили нам. Какой жуткий дождь лил в то утро. Как темно было на улице. Какой сильный ветер налетел вдруг откуда-то с востока. Какая началась гроза. И как молнии били в море, прямо в то место, где его нашли. Они выяснили, что произошло, сказала полиция, пока мы сидели здесь, на том же самом месте, где сидим сейчас.

Миновав пришвартованные лодки и выбравшись на середину бухты, я впервые поднимаю взгляд к горизонту. До этого я смотрел только на белую пенящуюся воду, бегущую из-под моего мотора. Отсюда острова видны уже яснее, хотя дымка никуда не делась.

Я перечисляю вслух их названия, потому что это помогает сосредоточиться:

— Горошина. Капитанский. Скала Казней. — Я продолжаю называть их один за другим, повторяя снова и снова, и вглядываюсь в горизонт, пока не начинаю различать место, где бухта открывается в море. — Нептун. Шульца. Сосновый.

Я выключаю мотор, продеваю вёсла в уключины, но гребу только правым. «Морской чёрт» кружит на месте, и я могу оглядеть мир со всех сторон.

У полиции особо не было к нам вопросов. Скорее они хотели выразить свои соболезнования. Другие медсёстры в больнице, где работает моя мама, знали, что мы с Лукасом дружим, и попросили офицеров сообщить нам лично.

Я помню.

Помню завывание ветра за нашими окнами весь остаток того утра.

Помню звуки рыданий. И с этого началось моё молчание.

Но сейчас оказалось, что говорить гораздо лучше. И слушать. Я и понятия не имела, какое горе и страх испытывали мои родители — и не только из-за того, что я горевала, но и из-за собственной потери. Они любили Лукаса. Ещё как любили.

Возможно, я никогда и не узнаю, что Лукас хотел, чтобы я нашла, вернувшись домой. Но может быть, как раз всё вот это. Прямо здесь. Мою семью, маму, папу, Наталию, Изабель и Дэйви, рожки с сыром, яблочный соус, горошек и торт.

Торт Лукас очень любил.

А горошек не особенно.

Может быть, он хотел, чтобы именно это я и нашла.

И сейчас я должна быть довольна.

Ему было бы приятно знать, что мы говорим о нём. Не знаю даже, как долго мы слоняемся по комнате, рассказывая друг другу то одно, то другое и пытаясь догадаться, что же Лукас мог иметь в виду в своём последнем ключе. И мне уже не было ни страшно, ни горько думать о разгадке; было хорошо просто говорить об этом. О нём.

О Лукасе.

Как и в доме, где живут Фонсеки, в заливе в этот час тихо и безлюдно. Здесь только я и рассеянные то здесь, то там редкие лодочки для ловли моллюсков. Но и они держатся поближе к берегу. К полудню весь залив будет забит парусными и моторными лодками, и при виде меня, вышедшего в море в одиночку, кто-нибудь наверняка погнал бы меня домой. Но сейчас здесь только я и вдалеке — редкие лодки, промышляющие ракушки. Они вышли ещё до рассвета и только рады оставить меня в покое.

Я бросаю весло, раскидываю руки в стороны, кладу голову на тугой резиновый борт «Морского чёрта», как на подушку, и прикрываю глаза.

Мне нужно подумать. О разных людях: о маме, Джастине, Рэнде. О себе самом и о Джой.

Я начинаю с мамы и Рэнда, потому что это самое трудное. А Джой оставляю на потом, потому что это легко. Потому что, на самом деле, я уже всё решил.

Мама и Рэнд. В горле набухает комок, но волны мерно покачивают лодку, и я стараюсь вспомнить Рэнда таким, каким он был вначале. Когда он ещё всё время смеялся, и водил маму на свидания, и дружески тыкал в нас кулаком и «давал пять». В то время вокруг его глаз собирались морщинки, похожие на мехи аккордеона, и от этого он выглядел старше, чем был. Наверное, из-за своей тяжёлой работы на стройке, всегда под открытым небом. Или из-за езды на мотоцикле. Или из-за рыбалки на море.

«Я жертва стихий», — однажды сказал он Джастину, когда тот отказывался верить, что Рэнд всего на три года старше мамы.

И ещё кое-что, самое главное из того, что я помню: выражение его лица, когда мама заставила его дать обещание.

«И не возвращайся, Рэнд. Только если ты справишься. Будешь ходить на встречи. Продержишься трезвым не меньше чем полгода».

И он тогда ответил: «Обещаю, Мел. Обещаю. Скажи мальчикам, что мне очень жаль. Я обещаю».

Я поднимаю голову с борта «Морского чёрта», снова усаживаюсь, и моё сердце наполняется надеждой.

Значит, поэтому он и вернулся! Он справился. Просто мама не хотела говорить нам, пока сама не убедится.

Но теперь она в нём уверена. Значит, то, что он вернулся, — это хорошо.

Я ложусь обратно и улыбаюсь, дивясь тому, как солнечный свет просачивается сквозь облака косыми лучами, точь-в-точь как на картинах. Эти лучи — словно золотой занавес, отгораживающий берег.

Берег, где дом. И где Джой.

Ещё пять минут, и я буду готов вернуться к ним.

На улице зажигаются фонари. Наши окна открыты нараспашку, потому что вечерами теперь стало свежее, и сверчки в траве старательно выпевают свою песенку — песенку конца лета.

— Как ты думаешь, — спрашиваю я каждого, — что он имел в виду, говоря, что «посадил» что-то для меня? Что это может быть за «капуста»?

— Перечитай ещё раз, — советует мне папа.

Я снова смотрю на бумажку, всю в складках и отметинах времени.

— «Но, когда ты окажешься там, не спеши, а иначе упустишь: нет, не ключ, а кое-что поважнее, что я посадил для тебя «в капусте».

— А может это что-то быть спрятано в доме? — спрашивает Наталия.

Вряд ли, потому что Лукас никогда не бывал у нас дома без нас.